ЕВРОПОБЕСИЕ: КОНСТАНТИН ЛЕОНТЬЕВ МЕЖДУ ИДЕОЛОГИЕЙ И ВЕРОЙ

286607_p
Константин Леонтьев – врач, дипломат, писатель, консервативный публицист, историософ в лучших русских традициях XIX века, а в последний год своей жизни – монах с именем Климент. Путь от Константина к Клименту – «долгие дни умственного одиночества», как он сам его описывает, – начался на Балканах с обета, который светский эстет и российский консул в Салониках дает Богородице перед лицом смерти: в случае выздоровления принять монашеский постриг у афонских монахов. Это было в 1871 году. Дорога от Афона до Оптиной Пустыни длится 20 лет. В 1891 году Константин стал Климентом по благословению оптинского старца Амвросия (духовного наставника Леонтьева с 1874 г.). Спустя несколько месяцев монах Климент умер в Троице-Сергиевой Лавре.
Две болгарские роковые даты оставляют прочный след и присутствуют в текстах Константина Леонтьева до его последнего вздоха: 1872 год – учреждение Болгарского Экзархата – и 1878 год – освобождение Болгарии (без Царьграда).
«Болгарский вопрос», как русская общественность называла болгаро-греческий церковный спор, является постоянным и в то же время личным вопросом публицистики Леонтьева и его частной переписки. Фундаментальная тема, боль и страх Леонтьева – «европобесие». Мы используем этот термин, поскольку Леонтьев вводит понятие «болгаробесие» в отношении доминирующей проболгарской позиции русской общественности по церковному вопросу. Однако русское «болгаробесие» является частным примером русского, славянского и болгарского «европобесия» – страсти к европейской либеральной идее в XIX веке: «наше вечное умственное рабство перед их идеями»[1].
У Константина Леонтьева три основных подхода к болгарскому вопросу: геополитический (Восточный вопрос, проливы, восточноправославная конфедерация), идеологический (панславизм, византизм, славизм, босфорский русизм) и метафизический (православный).
Восточный вопрос как геополитическая мистика
Первостепенной геополитической целью Восточного вопроса для Леонтьева является захват Царьграда и проливов. «Платоническое освобождение славян» является второстепенным[2].
«Завоевание Босфора – это судьба России», и здесь ее «естественным союзником» являются болгары.
«Восточный» вопрос для Леонтьева – прежде всего «церковный»: Царьград необходим, чтобы стать центром «Восточноправославного союза»[3].
Вид на Босфор и Константинополь со стороны Мраморного моря Вид на Босфор и Константинополь со стороны Мраморного моря
Болгаро-греческий церковный спор ставит под сомнение мечту Леонтьева о сакральной реализации Восточного вопроса и «нового восточного мира»[4].
Цель возглавляемой Россией «восточной федерации независимых государств» – «оборонительный союз против Западной Европы», против «нового федерального Запада»[5].
Отсюда идет болезненная реакция Леонтьева на «болгарскую литургию» 6 января 1872 года. Опасения Леонтьева о «лжебогомольном движении болгар» являются мистическими:
«Страшнее всех их брат близкий, брат младший и как будто бы беззащитный, если он заражен чем-либо таким, что, при неосторожности, может быть и для нас смертоносным… Только при болгарском вопросе впервые, с самого начала нашей истории, в русском сердце вступили в борьбу две силы, создавшие нашу русскую государственность: племенное славянство наше и византизм церковный. Я сказал и облегчил себе душу!»[6].
Леонтьев не эллинофил, не болгарофоб и не славянофоб. Дело в мистическом приоритете: главное – Церковь
Мистический взгляд Леонтьева преобладает над его историческими наблюдениями болгар. Уже в 1880-е годы публицистика Леонтьева горячо защищает греческую позицию, но причины этого тоже остаются мистическими. Речь идет не об эллинофилии, болгарофобии или славянофобии, а о мистическом приоритете:
«Не греки должны быть важны для нас сами по себе как греки, а важны Восточные Церкви, по исторической случайности оставшиеся в руках греков»[7].
На фоне проболгарской русской общественной мысли Леонтьев – одиночка. Достоевский является единомышленником по этому вопросу, но в личной переписке, а не публично. Либеральная русская печать занимает полностью проболгарскую позицию, защищает национальные устремления болгар, не скрывает грубого давления греческого духовенства против богослужения на славянском языке[8].
Консервативные издания во главе с Михаилом Катковым и Алексеем Сувориным поддерживают болгарскую идею, за исключением газеты «Гражданин». Катков прекратил публиковать Леонтьева из-за его православного и аскетического духа, которого он не понимал:
«Его Православие было серенькое, разведенное либеральностью, а когда я развернул вполне знамя моего белого Православия, то он испугался этого варварства и безумия… я возразил ему, что все это сообразно с мнениями лучших монахов, а он сказал: “Монахи ничего не понимают!”»[9].
Леонтьев не мог знать, однако, что не только Катков со своим «сереньким Православием», но и святитель Феофан Затворник был на стороне болгар в церковном вопросе:
«Болгары… не виноваты. Они не могли сами отстать от Патриархата и не отставали, а просили. Но когда они просили, то Патриархат должен был их отпустить. Не отпустил? Они и устроили себе увольнение другою дорогою… Виноват Патриархат. Собор же их, осудивший болгар, – верх безобразия»[10].
Поздний славянофил и ранний панславист Иван Аксаков тоже на стороне болгар. Славянские комитеты при активном его содействии популяризируют болгарскую средневековую историю и историю Православной Церкви в Болгарии. Русская Церковь воздерживается от участия в споре.
Неслучайно Леонтьев говорит не о славянобесии, а о «болгаробесии» в русском обществе. Образ греков в русской общественной мысли является нарицательным, они «фанариоты», а болгары – свободолюбивые и незаслуженно обиженные христиане.
Мистический страх Леонтьева перед «загадочным народом» и его воздействием на российскую мысль имеет свои основания: «Все болгарские интересы считались почему-то прямо русскими интересами; все враги болгар – нашими врагами»[11]. Леонтьев демонизирует болгарское влияние на русское сознание:
«Болгарские демагоги знали все хорошо и все сделали ловко, дабы вылущить свое население поскорее из греков во Фракии и Македонии, они заставили Россию идти за собой с повязкой на очах!»[12].
Позже, в 1880-е годы, в либеральной печати также говорится о «славянской горячке, охватившей все общество, которое положительно бредило славянством», о «фальшивых, фантастических понятиях о славянах…», которые «Русская мысль» красиво и задолго до «воображаемых сообществ» Бенедикта Андерсона определяет как «воображаемых славян»[13]. Для русских болгары были «воображаемые славяне», как «дед Иван» (дядо Иван) был «воображаемой Россией». И в 1877 году они встретились реально.
Восточный вопрос как идеологическая эстетика
Идеологический подход Леонтьева к Восточному вопросу порожден страхом новоевропейского влияния на Россию через болгар и югославян. Вместо европейской либеральной идеологии Леонтьев предлагает свою, оборонительную идеологическую доктрину: византизм. После взятия Царьграда византизм должен обеспечить преемственность «невской цивилизации» в «новом босфорском русизме».
«Всеславянский вопрос» – «либеральное зло», тогда как «православно-восточный вопрос» – идеал политического спасения
Византизм Леонтьева – это религиозный панславизм, реакция на «либеральное всеславянство»; «всеславянский вопрос» – «либеральное зло», тогда как «православно-восточный вопрос» – идеал политического спасения[14]. «Я опасаюсь либерального всеславянства»[15], – признается Леонтьев в письме Владимиру Соловьеву.
Византизм Леонтьева содержит «культурный славизм» как часть «культурно-эстетического идеала» в поисках нового культурно-исторического типа, унаследованного Николаем Данилевским. Византизм Леонтьева должен прервать духовную связь России с Европой 1789 года: «антикатолической, антирелигиозной, антимонархической, либеральной, рационалистической»[16], с «сатанинским хаосом индустриального космополитизма и современного вавилонского всесмешения»[17].
Удаляясь от мифа о славянской идее, Леонтьев создает туранский миф – от «воображаемых славян» к воображаемым туранцам – основе будущей евразийской концепции:
«Бессознательное назначение России не было и не будет чисто славянским… Россия давно уже не чисто славянская держава… Можно позволить себе сказать про Россию странную вещь, что она есть нация из всех славянских наций самая не славянская и в то же время самая славянская… Ибо только из более восточной, из наиболее азиатской – туранской нации в среде славянских наций может выйти нечто от Европы духовно независимое»[18].
Восточный вопрос как православная судьба России
Незадолго до того, как Константин стал Климентом, «культурная вера» Леонтьева в Россию (носительницу новой славяно-русско-туранской или славяно-азиатской цивилизации) пошатнулась. Формально толчком к этому явилась статья Владимира Соловьева «Россия и Европа» (1888), в которой фраза «русская цивилизация – это европейская цивилизация» заставила Леонтьева сначала порвать фотографию Соловьева, а затем признать: «Мне стало больно, потому что я почувствовал, до чего это близко к правде!»[19].
Леонтьев понимает, что эстетическая доктрина византизма не может победить духовную сущность «новой Европы»; плод «европейской революции… всеобщее смешение, стремление уравнять и обезличить людей в типе среднего, безвредного и трудолюбивого, но безбожного и безличного человека – немного эпикурейца и немного стоика»[20]. Дух побеждается духом, а не «культурной верой». «Новая Европа» уже побеждена «православным Афоном».
Леонтьев теперь понимает: «Пожалуй, призвание-то России чисто религиозное… и только!»
Леонтьев находит то, что искал, еще в своих первых воспоминаниях об Афоне, в которых нет разницы между греческими, болгарскими и русскими монахами, ибо они едины:
«Сколько косвенной, незаметной прямо пользы делают русскому народу пять-шесть каких-нибудь нам, считающимся образованными русским, и неизвестных греков и болгар, поселившихся в ужасных расселинах или в пустынных хижинах Афонской горы. Об этих афонских пустынниках (об отце Данииле Греке, об отце Василии Болгарине и подобных им) доходят верные слухи и описания, как печатные, так и путем частных писем и рассказов, до русских монастырей; слухи и описания эти укрепляют наших монахов; образ этих нерусских святых людей, которых русские поклонники видят хоть на этом турецком Востоке, восхищает и утешает их»[21].
В самом конце своей жизни Леонтьев понимает, что нет необходимости подменять Православие православной идеологией, такой как византизм, и что эстетика принадлежит миру сему, в том числе русская эстетика, которая является европейской.
В поисках «оригинальной славяно-восточной культуры» Константин Леонтьев остается идеологически слепым к очевидному: к церковнославянскому языку как православному дару средневековой Болгарии. Но тогда Леонтьев был бы Лихачевым еще до Лихачева. А Константин, немного перед тем как стать Климентом, понимает, что, «пожалуй, призвание-то России чисто религиозное… и только!»
Дарина Григорова
[1] Леонтьев Константин. Средний европеец как идеал и орудие всемирного разрушения // Леонтьев Константин. Полное собрание сочинений и писем: В 12 т. Т. 8. Кн. 1: Публицистика 1881–1891 годов. СПб., 2007. С. 221.
[2] Леонтьев Константин. Дополнение к двум статьям о панславизме (1884 года) // Леонтьев Константин. Восток, Россия и славянство. Т. 1. М., 1885. С. 76.
[3] Леонтьев Константин. Мои воспоминания о Фракии // Русский Вестник. 1879. Примечание 1885 г. // Леонтьев Константин. Восток, Россия и славянство. Т. 1. С. 240, 237.
[4] Леонтьев Константин. Письма о восточных делах // Гражданин. 1882–1883 // Леонтьев Константин. Восток, Россия и славянство. Т. 1. С. 297.
[5] Леонтьев Константин. Панславизм и греки // Русский Вестник. 1873 // Леонтьев Константин. Восток, Россия и славянство. Т. 1. С. 8–10.
[6] Леонтьев Константин. Восток, Россия и славянство. Т. 1. С. 189.
[7] Леонтьев Константин. Дополнения (1885 года) // Леонтьев Константин. Восток, Россия и славянство. Т. 1. С. 227.
[8] Карлова М.Ф. Турецкая провинция и ее сельская и городская жизнь. Путешествие по Македонии и Албании // Вестник Европы. 1870. № 7. С. 162. Еще по теме: Нил Попов. По поводу восстановления Болгарского Экзархата (Сказано в заседании Славянского комитета 11 мая) // Православное обозрение. 1872. Май. С. 654.
[9] Леонтьев Константин. Моя исповедь (декабрь 1878 г.) // Леонтьев Константин. Полное собрание сочинений и писем: В 12 т. Т. 6. Кн. 1: Воспоминания, очерки, автобиографические произведения 1869–1891 годов. СПб., 2003. С. 234.
[10] Цит. по: Кострюков А.А. Жизнеописание архиепископа Серафима (Соболева). София, 2011. С. 91–92.
[11] Леонтьев Константин. Письма отшельника // Восток. 1879 // Леонтьев Константин. Восток, Россия и славянство. Т. 1. С. 261–262.
[12] Леонтьев Константин. О пороках фанариотов и о русском незнании // Леонтьев Константин. Восток, Россия и славянство. Т. 1. С. 272.
[13] Заметки о русской и немецкой восточной политике в связи с славянском вопросом // Русская мысль. 1882. № 1. С. 21, 26.
[14] Леонтьев Константин. Плоды национальных движений на православном Востоке // Леонтьев Константин. Полное собрание сочинений и писем: В 12 т. Т. 8. Кн. 1: Публицистика 1881–1891 годов. С. 552.
[15] Леонтьев Константин. Письма к Вл. Соловьеву // Леонтьев Константин. Избранное. М., 1993. С. 339.
[16] Переписка К.Н. Леонтьева и И.И. Фуделя (1888–1891) // Леонтьев Константин. Полное собрание сочинений и писем: В 12 т. Приложение. Кн. 1. СПб., 2012. С. 240, 81, 89–90.
[17] Леонтьев Константин. Воспоминания и отрывки // Леонтьев Константин. Восток, Россия и славянство. Т. 2. М., 1886. С. 388.
[18] Леонтьев Константин. Письма о восточных делах. С. 284–285.
[19] Леонтьев Константин. Полное собрание сочинений и писем: В 12 т. Приложение. Кн. 1. С. 414.
[20] Леонтьев Константин. Над могилой Пазухина // Гражданин. 1891 // http://knleontiev.narod.ru/texts/pazuhin.htm.
[21] Леонтьев Константин. Мои воспоминания о Фракии. С. 245.
https://www.pravoslavie.ru/111696.html

«Я ДАМ РОССИИ ЦАРЯ И ВСЁ ВО ВСЕЛЕННОЙ ИЗМЕНИТСЯ!»

 

1317140723_1

Царь грядет!

Откровение православному священнику – Господь сказал: «Я дам России Царя и все во вселенной изменится».

“Се бо Царь Праведный воцарится, и князи с судом владети начнут” (книга пророка Исаии 32 глава 1стих) В начале Успенскаго поста 2007г., как раз на Маккавеев, я отслужил службу и причастился. На следующий день была среда, прошел сильный ливень. Возвращался домой по третьей полосе, попал в струю потока водного на горочке, и на этой горочке развернуло машину с третьего ряда, выкинуло на обочину и ударило боком об столб, притом водительской дверью, а не капотом. Я своей головой поймал стойку и выключился. То есть машину развернуло в обратную сторону, удар был такой силы, что со столба попадали фонари, как груши посыпались. И слышу сразу голос: «Это не наказание, а милость Божия».

Затем темная завеса, я подымаюсь в это космическое пространство, никаких звезд я не вижу – просто темнота и я поднимаюсь вверх. Четко конкретно вверх. Ощутимым был этот период, не секунда и не две, а какое-то время. А тот, кто меня водил, Ангел-хранитель, он находился со спины, то есть я его не видел лицом к лицу, он находился сзади и вот после периода подъема я оказался перед Престолом Божиим. Господь возседает на троне в Свете Неприступном. Свет Неприступный – это животворящий Дух Святой, как в Священном Писании говорится, что Господь живет в Свете Неприступном.

То есть это не солнечный свет, не свет искусственный, а Свет живой, Свет Дух Святой. Свет жизнерадостный и проникающий, освещающий и полностью воскрешающий тебя от земных твоих чувствований, мыслей. Свет любви, Свет радости, Свет благости, Свет всего того, что является «Яко благ Господь Бог», как говорит Священное Писание. Господь в этом Свете, т.е. различимы Его веки, различимы волосы, но никаких красок нет, т.е. не в красочных тонах, а как на Фаворе, когда Господь преобразился перед апостолами «ризы Его блесщашеся яко снег», так и на Престоле я вижу именно так.

И вокруг по бокам справа и слева стояли кто-то из святых, не помню кто, на них я не обращал внимания, ну вот как сидишь напротив и видишь, что кто-то сидит по сторонам, но не обращаешь внимания. Они как бы мало интересовали, потому что ты стоишь перед Творцом вселенной и вся благость и вся любовь, все счастье изливается на тебя и ты в этой радости, я воскликнул: «Слава Тебе Господи, я уже дома», а Господь говорит: «Тебе еще рано».

И сразу наступила вечность, т.е. тело, хотя и не физическое, ощущало состояние, что время отсутствовало как таковое. Т.е. есть момент, но нет времени, течение времени отсутствует. Безвременное пространство. И разговор с Господом происходил. Если того, кто меня водил, я слышал мыслью, то разговор с Господом происходил сердцем. В сердце слышался глагол Божий, сердце задавало вопросы и сердце слышало ответы. Т.е. сердце – орган, в котором идет разговор с Творцом.

И вот Господь говорит: «Отведите его» и меня ведут, показывают мое прошлое: там где я живу, там где я учусь, там где я служу в армии, т.е. вижу себя действующего, с позиции безвременного пространства, я вижу то время, живым настоящим. Живу, действую как в настоящем. Перед Богом человек родился, человек умер и если смотреть с не времени, т.е. человек живет постоянно в своем прошлом, настоящим и будущем. В безвременном пространстве все это предстоит перед тобой как в настоящем.Там в прошлом своем я видел, как мне показывали, что мне приходилось что-то делать по воле Божией.

Увидев прошлое, водя меня по прошлому, я уже забыл, что такое земля, что я родился, но в глубине сердца я чувствовал, что меня отправят куда-то обратно. Я раньше думал, что если когда-нибудь я буду предстоять перед Богом, то буду умолять Его вернуть меня на землю, детей вырастить, храм построить…

Только земной человек думает, что способен отойти от той любви, которая его поглощает. Как говорила Елена, как говорил Андрей, что от Престола Божия отойти невозможно, хоть дай ему всю вселенную, сделай его кем угодно и что угодно пообещай, но отойти от Престола Божия невозможно. И поэтому, идя из прошлого, я уже имел только одно желание – остаться в вечности около Престола Божия и больше никуда не двигаться.

http://www.pokaianie.ru/guestbook


ХЕРУВИМСКАЯ ПЕСНЬ (о преобразившемся бесе). Преп. Гавриил Мелекесский

maxresdefault

Автор: преп. Гавриил Мелекесский


     Затаив коварство и злобу и приняв личину дружелюбия, для последнего искушения враг явился к старцу в чувственном виде, как человек, когда тот с молитвою на устах, в поте лица трудился и возделывал свой огород, и вступил с ним в беседу. В немощах тела враг имеет в борьбе с человеком своих помощников и союзников. Старец трудился и работал в поте лица и, естественно, почувствовал усталость, чем и хотел воспользоваться для задуманной цели враг.

 – Не утруждай себя, старец, бесполезной работой, думай больше о себе и о своем здоровье, – сказал искуситель.

– Труд полезен, он укрепляет человека, и Сам Господь велел в поте лица нести труд, – ответил старец.

– Нет, я думаю, для тебя полезнее и лучше будет, если ты совсем оставишь бесполезный и изнурительный труд и будешь молиться и размышлять о слове Божием, это гораздо для тебя будет лучше.

– Так враг говорил с целью, чтобы войти в доверие.

– Есть время для молитвы и размышления, нужно часть времени посвящать и труду во славу Божию, – ответил старец.

– Для тебя, старца преклонных лет, труд не только бесполезен, но и вреден. Тебе не нужно забывать, что не хлебом одним жив будет человек, но всяким словом исходящим… – и далее враг договорить не мог, замолчал.

Заметив замешательство его, старец догадался, кто пред ним стоит.

Хотя он, умудренный духовным опытом, с первых слов почувствовал, сразу заметил по походке, по обращению и по всему поведению, что пред ним стоит не человек, а искуситель.

Однако для большего его посрамления старец не отгонял его, терпеливо ожидал, пока он сам с позором исчезнет от него, и потому безбоязненно продолжал беседу с ним.

– Слово Божие – пища для души, а для тела Бог повелел Адаму в поте лица добывать хлеб свой, – ответил старец.

Врагу надоело вести разговоры на отвлеченные темы, ему захотелось скорее приступить к самому главному.

Прервав рассуждения о пище духовной, он тонко, незаметно начал излагать свою хитрость, плести искусительную сеть.

– А знаешь ли, добрый и мудрый старец, кто пред тобою стоит и с кем ты ведешь беседу? – спросил искуситель.

– Из слов твоих догадываюсь, – ответил подвижник.

– Я твой искуситель, пришел договориться с тобой.

– О чем?

– Долгое время я искушаю тебя и никак не могу соблазнить.

В этом ты заслуживаешь похвалу.

– Говоря так, враг думал внушить ему горделивые мысли, а гордость является началом и причиной всякого падения.

Но старец был смиренномудр, и на такие слова врага с достоинством ответил:

– Да! Ты много искушал меня, и всякий раз уходил от меня со стыдом и позором.

Сморщился враг, ему не понравилось замечание старца, но, скрыв свое смущение, продолжал:

– Надоело мне искушать тебя, а тебе, я думаю, надоело терпеть мои испытания. В дальнейшем давай договоримся, и я больше уже никогда не приду к тебе.

– Хорошо договариваться о полезном, от тебя же едва что можно ожидать полезного. Что надумал?

– Предоставляю тебе полный покой, никогда больше не явлюсь к тебе, никогда ты больше не будешь терпеть скорбей и неприятностей от меня.

Разве это не полезно? Разве это не выгода?

– Слова твои заманчивы, что ты хочешь предложить мне?

Враг обрадовался: сам старец, как бы побуждаемый любопытством, интересуется узнать желание искусителя.

-Предлагаю тебе самую ничтожную вещь, для тебя она ничего не составляет.

– В чем же состоит сущность твоего предложения?

– В самом пустяшном: сделай самый маленький, ничтожный и пустяшный грешок.

Потом покаешься, и Бог тебя простит, и ты будешь жить после того покойно, тихо и мирно.

Даю тебе честное слово (может ли быть у диавола честное слово?), что больше уже никогда не приду и не буду искушать тебя.

– Вещь заманчивая и сомнительная!

– Поверь мне, я правду говорю.

– Какой же грех предлагаешь мне сделать?

– Какой угодно, выбор предоставляю тебе самому.

 

 

 

 

 

 Здесь лукавый хотел уловить и соблазнить старца маловажностью греха и обещанием покоя.

Пред Правосудием Божиим всякий грех есть преступление закона Божия.

Всякий грех есть противление воле Творца, и самый малый грех прогневляет Великого Бога и отгоняет от человека благодать Божию.

И после каждого сознательно сделанного греха человек на нём не остановится, но обязательно сделает ещё три или более грехов. Таков закон греха.

Они, как кольца в цепи: возьмешь одно – за ним потянется другое.

Так и в отношении грехов: сделаешь один грех – за ним незаметно сделаешь ещё и другие грехи.

Маловажных грехов нет.

Что может быть маловажнее вкушения запрещенного плода?

Но оно послужило изгнанию прародителей из Рая.

Другое страшное зло заключается в грехе: удаление благодати Божией от согрешившего.

После сатана свободно подступает к нему, всецело подчиняет воле своей и влечет его в другие смертные грехи.

В настоящем случае лукавый был хитрый, подвижник – мудрый.

Здесь происходила борьба хитрости с мудростью.

Посмотрим, на чьей стороне будет победа.

Старец понимал цель врага, и со своей стороны принял не только меры предосторожности, но употребил Божественную мудрость для уловления самого искусителя.

– Охотно принимаю твоё предложение, сделаю любой грех, только при одном условии, – сказал старец.

Враг засиял, заторжествовал, удивился такому скорому согласию старца; он был рад, но для него было непонятно, какое условие хочет предложить старец.

– Что же ты хочешь от меня? – спросил лукавый.

    – Хочу немногого, самые пустяки, – ответил старец.

– Ну,что?

       – Скажи, ты был на небе?

– О! На небе я был светлым ангелом, – с гордостью ответил искуситель.

– Меня интересует один вопрос.

– Что же именно?

– Какие порядки на небе?

– Такие же, как у вас в монастыре.

– В чем они заключаются?        – В правилах общежития, взаимного уважения и исполнения воли Творца.

– Интересно! Какова их внутренняя жизнь?

– Все низко кланяются друг другу, почитают старших, и каждый небожитель беспрекословно исполняет своё послушание, – пренебрежительно ответил искуситель.

– Теперь скажи, пожалуйста, если ты был на небе и был, как говоришь, светлым ангелом, какое же было твое послушание? – спросил старец.

– Весьма важное! – приняв гордую осанку, ответил искуситель.

 – Что же ты делал?

– Я у Престола Вседержителя немолчно прославлял Творца!

– Так ты был Херувимом? Ведь у Святейшего Престола Бога прославляют только Херувимы?

– Да, я был Херувимом!

В душе своей дивился искуситель.

Ему непонятно было, для чего старец так подробно расспрашивает о небе и о небожителях.

Вспоминая же свои прежние достоинства и жизнь на небе, он с гордостью рассказывал старцу о небесной жизни.

– Теперь с полным согласием и охотно согрешу, совершу любое преступление, какое только укажешь, – говорит старец, – только ты сначала спой мне херувимскую песнь, какую ты пел у Престола Вседержителя на небе.

– Ха-ха-ха! – злорадно разразился он демоническим смехом, – чего ты захотел, спеть тебе херувимскую песнь?

А знаешь ли, чего ты просишь? Ведь ты – глиняный горшок, и хочешь слушать небесное пение.

  -Да, я прошу спеть мне херувимскую песнь, и в награду предаю тебе свою душу без всякого искушения с твоей стороны, – ответил старец.

– Безумна твоя просьба.

  – Почему?

– Да потому, что ты не вынесешь моего пения, ты умрешь, растаешь, как воск.

Помни, что от небесной херувимской песни колеблется небо и содрогается земля!

– Тем и лучше для тебя, если я умру, как говоришь ты, от твоего пения, душа моя отойдет от тела, и ты примешь её в свои объятия и понесешь к отцу своему – сатане.

Какая честь, какая слава ожидает тебя пред всеми бесами и пред отцом твоим сатаною, когда ты явишься в ад с моею душою.

Он вознаградит и превознесет тебя пред всеми.

 

Задумался искуситель.

Подвижник дал ему задачу, за выполнение её, за решение её обещает отдать в награду душу свою.

Отдать без всяких трудов и искушений со стороны лукавого, отдать навечно и безвозвратно.

Награда заманчива, и притом без всяких трудов, только за одно пение.

Но ему страшно не хотелось петь херувимскую песнь и произносить святые слова.

Говоря о херувимской песне, подвижник разумел и просил спеть не ту херувимскую песнь, которая поется у нас в церкви за литургией, которая является творением благочестивого о. Иустиниана.

Хотя и она является высокой и святой, но подвижник в данном случае разумел не её, нет, но ту херувимскую песнь, которой Небесные Силы и все небожители устами Херувимов прославляют и превозносят величие Творца.

Прославляют Его Всемогущество, славословят Его Премудрость и Благость, величают Его бесконечное милосердие и любовь, и превозносят над всеми безмерную Его благостыню в искуплении падшего рода человеческого.

Она неизвестна падшим сынам человеческим, ею прославляют Бога только Херувимы, и её просил подвижник спеть искусителя.

Действительно, от пения ее колеблется небо и содрогается земля.

От такой необычайной просьбы пустынника задумался искуситель в нерешительности.

– Что задумался? – спрашивает подвижник, – разве малая награда? Ведь я отдаю тебе навечно душу мою, за которой ты столько лет охотился и не достигал цели. А теперь за одно пение можешь получить её.

 

 

 

 

 

Оскорбленное самолюбие искусителя не могло вынести замечания старца, и он, встряхнув кудрями, говорит:

– Ты желаешь слышать херувимскую песнь и в награду отдаешь мне душу свою? Так слушай

 

Подняв голову, положив руки на грудь, выставил он левую ногу вперед, и, приняв артистическую позу, запел.

 

Никогда земная атмосфера не оглашалась таким чудесным пением.

Весь воздух волновался и дрожал, принимая в себя звуки чудесного голоса и святые слова херувимской песни.

Облака остановились, казалось, самое солнце, увлекшись необыкновенным пением, от удовольствия склонялось к закату.

А луна, как невинная девушка, очарованная чудесным пением, скромно и стыдливо выступала из-за горизонта.

Сладкая мелодия умилительного пения и святые слова херувимской песни с первого звука охватили сердце старца, наполняли его умилением и торжеством.

Сладкая мелодия вся сияла, вся томилась вдохновением и красотой.

Она росла и таяла, она касалась всего, что есть дорогого, тайного и святого.

Она прославляла неописуемые и неизъяснимые совершенства и свойства: Всемогущества, Премудрости, Благости, Любви и Милосердия Бога Вседержителя.

Она дышала бессмертной грустью и тоскою, и уходила в самые небеса.

 Пел он, очаровывая всё: дикие животные, зверьки, птицы, мушки, букашки встали как вкопанные.

Поднявши головы, они, затаив дыхание, слушали.

А чудесные звуки голоса певца неслись по пустынному пространству, как полноводная река, и затопляли всё.

Голос его дрожал едва заметной внутренней дрожью, которая стрелою вонзается в душу слушателя, и беспрестанно крепчал, твердел и расширялся.

Увлекшись сам своим пением, он пел, позабыв совершенно своего слушателя, на уловление и прельщение которого употребил всё своё знание, искусство и талант.

Он пел, от усиления звуков его пения дрожала вся атмосфера и всё живое.

И вдруг он ослабевал и нежно, как бы замирая, стихал и проникал в самое сердце и заставлял восторгаться, дрожать и трепетать его.

Склонивши голову, весь претворившись во внимание, пустынник с любовью слушал и готов был слушать без конца.

Никогда он не только слышать, но и вообразить себе не мог о таком пении.

Красоту и сладость чудесного пения словами нельзя передать, можно только сердцем пережить и прочувствовать.

Восторг подвижника был безграничен.

Душа его от радости ликовала, он действительно чувствовал, что не вынесет сего пения, умрет, и потому усердно молился Богу о себе, о всем мире и о своем искусителе.

А чудесные звуки и бесподобное пение ещё лучше и пленительнее неслись из уст певца.

Во время чудесного пения, которое пустынник слушал с замиранием сердца и с трепетной душой, он с благоговейным любопытством поднял голову и взглянул на своего искусителя, который так вдохновенно пел и прославлял совершенства Всемогущего Творца, и поражен был его смирением.

Он видит: пред ним стоит не гордый артист-искуситель, а смиренный, кающийся грешник, падший дух.

Склонив голову на грудь, руки опустив по швам, ноги поставив вместе, он стоял, как на молитве.

Да, он действительно стоял на молитве, он стоял и молился, каялся и плакал.

Видно было, как из глаз его катились на камень слезы, и камень как огнем расплавлялся от них.

 

Искуситель, чтобы завладеть душою старца, прельстился его предложением и начал петь; особого значения своему пению он не придавал, и потому предложение старца принял охотно, как его ошибку, и радовался.

Искуситель, как уже говорил, прекрасно понимал, что земное существо – человек – не вынесет пения херувимской песни – умрет.

Таким образом, он достигнет цели, завладеет душою подвижника как блестящей наградой и победным трофеем.

Он уже торжествовал победу, и в мечтах его рисовались награда от самого Веельзевула и почести от своих сотоварищей, когда он явится в ад с душою пустынника.

Для увеличения прельщения своим пением он употребил все свои знания, талант, искусство и технику.

Запел, как он думал, на погибель души старца, но произошло наоборот.

Богомудрый старец уловил его.

Незаметно для себя хитрый искуситель, дух бесплотный, попался и был уловлен мудростью земного существа.

Он пел для прельщения подвижника, но самый умилительный напев и произносимые им святые слова херувимской песни коснулись его самого.

Тронули его злое, жестокое, очерствевшее каменное сердце.

Вместе с произносимыми им святыми словами херувимской песни в сердце его вошла благодатная теплота Божественной любви.

Озаренный ею, падший дух вспомнил небо и вечное небесное блаженство, вспомнил он, как со всеми Ангелами Божиими радовались и торжествовали на небе у Престола Божия, питаемые Божественною любовью.

Пред его умственным взором во всем величии предстало бесконечное милосердие Божие с безграничною Его любовью, которую он отверг и попрал, наполнив своё сердце враждою и злобою.

 

Он увидел бездну своего падения, коварство и злобу, ложь и обман, жестокость и хитрость, наполнявшие его сердце и мучившие его.

Он увидел море слез людских, увидел горе и страдание их, слышались ему вопли, стоны и плач старых и иных мужчин и женщин от его свирепых и жестоких деяний, которыми он услаждался.

Он увидел зло в самом существе его, мрачное, мучительное, отвратительное, безобразное, бесформенное и хаотическое.

И зло наскучило ему.

Всем порывом сильной души он возненавидел его.

И вдруг, как пламень, благодать Господня охватила сердце его.

У него явилось чувство искреннего покаяния.

Он пел, стоял, молился, каялся и плакал.

По мере усиления чувств раскаяния звуки его пения становились всё нежнее, красивее, пленительнее и сладостнее.

Все окружающее оцепенело, как бы замерло в ожидании чего-то необыкновенного.

Действительно, происходило необыкновенное событие: каялся искуситель, падший дух.

Свидетелями сего необыкновенного события были небо и земля.

Звуки покаянного пения и плача проникали в самое небо, их слушали святые Ангелы, и радовались.

Вместе со звуками покаянного пения они, преклонив колена, молили Отца Небесного простить и помиловать кающегося брата.

Когда пламень покаяния, умиления и сокрушения сердечного охватил все его существо, покаянный вопль его, как стрела, возносился к подножию Престола Божия и молил о пощаде и помиловании.

Пустынник стоял, с благоговением и со страхом наблюдая совершающееся явление.

Он видел раскрытие вековой тайны, разрешение мировой драмы, уничтожение зла и победу добра, видел и радовался.

Как в домирном бытии не было зла и греха, было всё добро зело – так и теперь перед пустынником совершалась тайна искупительной жертвы Христовой, когда Он упразднит всякое начальство и всякую власть и хулу: «… доколе низложит всех врагов под ноги Свои. Последний же враг истребится – смерть… да будет Бог всё во всем (1 Кор. 15, 24-28) ».

 Здесь в малой форме, в едином лице происходило уничтожение зла и победа добра в покаянии искусителя, падшего духа.

Когда он, будучи злым духом, через покаяние превращается и становится служителем добра и добрым духом, светлым Ангелом, совершается полная победа дела Искупления Христова.

Полная победа над врагом бывает не тогда, когда он связан и закован.

Хотя он лишен силы и возможности действовать, однако он жив и остается врагом, и дышит злобою.

Для полной победы нужно совершенное изменение и перерождение его, превращение зла в добро, что и было в настоящем случае.

Перерождение и изменение падшего кающегося духа отражалось и во внешности его.

Старец, к великой радости своей, заметил на мрачном лице певца светлую точку на челе. По мере усиливающегося покаяния светлая точка всё более и более расширялась. Она охватывала постепенно всё лицо, голову, грудь, руки, и, наконец, весь он просветлел. Видит пустынник, что крылья летучей мыши с перепонками отделились от спины кающегося. И когда Милосердый Господь, с любовью внимавший покаянной мольбе кающегося падшего духа и умоляемый всем небесным воинством Своими Божественными устами, изрек: « ПРОЩАЮ! » – заколебалось всё небо: возрадовались Ангельские воинства и, ликуя, с торжеством воспели: « Аллилуйя, Свят, Свят, Свят Господь Саваоф /Вседержитель/, иже бе, Сый и грядый Вседержитель. Аминь. Аллилуйя ».

На земле же пред пустынником происходило дивное зрелище. Когда отделились от спины кающегося певца крылья летучей мыши с перепонками, и со всего тела слетела, как чешуя, мрачная пелена, сверкнула молния, грянул гром, молнией сожгло и пелену, и крылья.

Радости пустынника не было границ. В дополнение сего дивного зрелища и необыкновенного события взору старца представилось необычайное чудо. Над главою он видит разверзшиеся небеса, из глубины небес во свете, блистая, как солнце, спускались с ангельским блистающим одеянием два Великих Архангела Божия: Михаил, небесных чинов начальник, и Гавриил, провозвестник Тайн Божиих. Они со славою одели блистающим одеянием покаявшегося брата и, обнимая его, с радостью приветствовали.

Радость, восторг и восхищение пустынника достигли крайних пределов. Он видел свою победу, победу добра, поражение и уничтожение зла, видел и радовался. Радость его была так велика, и переживания его были так сильны, что он чувствовал, что душа его отрешается от тела, он умирает. От чудесных звуков, от умилительного пения, от святых слов херувимской песни, и от всего, виденного им, он таял как воск. ОН УМЕР. Душа его отошла от бренного тела. И когда два Великих Архангела после приветствия взяли под руки покаявшегося брата, как победителя, взяли и душу подвижника. С восторгом все вчетвером вознеслись в открытое небо, в глубину небес, с торжеством и веселием встречаемые всеми небесными силами.

Можно было опасаться, что это необыкновенное событие пропадет, исчезнет бесследно, так как свидетелями его были только одни бессловесные животные, и, таким образом, потомство лишится назидательного примера, и Божественная мудрость старца покроется мраком забвения. Всё мрачное владычество, все бесы рады были скрыть своё поражение, скрыть бесконечное Милосердие Божие. Со стороны духа зла были приняты все меры для сокрытия и уничтожения печального для них факта бесконечного Милосердия Божия, открывшегося в прощении и принятии не только великого грешника из людей, но и покаяния искусителя – падшего духа. Блаженный старец сам позаботился из загробного мира, чтобы его победа и бесконечное Милосердие Божие, как богатое наследство, досталось бы потомкам.

Наследство сие весьма ценно и полезно для назидания, для поддержки и ободрения всех грешников. Пусть никто не отчаивается в своем спасении и не отлагает своего покаяния. В Святом Евангелии Господь говорит: «Грядущаго ко Мне не изжену вон». Он принимает и прощает всех кающихся: мытарей, блудниц, разбойников и даже покаявшегося падшего духа. Если он, т.е. грешник, искренно, чистосердечно, с сокрушением сердечным пред Богом приносит своё покаяние. Старец явился Христолюбцу, который по временам навещал его, и рассказал ему об этом событии. При этом явившийся старец заповедал с любовью во славу Божию передавать настоящую повесть всем людям, и, в особенности, грешникам, и похоронить его бренные останки на месте блаженной кончины.

Некоторые люди настоящее событие, покаяние искусителя, считают неправдоподобным, не выдерживающим богословской критики догматической, т. к. дух злобы не может раскаяться, древняя злоба не может быть новою добродетелью. Не будем дискутировать об этом, событие само говорит за себя, целью же раскрытия настоящего события является забота о всяком грешнике, и, в особенности, о грешнике великом, чтобы предохранить его от отчаяния и привести его к покаянию, ибо проснувшаяся совесть после грехопадения начинает бичевать его, и бичевать беспощадно. Злой дух, пользуясь угрызениями совести, раскрывает пред ним пропасть его падения, толкает его в отчаяние, чтобы безвозвратно низринуть его в бездну погибели, как Иуду-предателя. Пример настоящего события раскрывает пред нами, что милосердие Божие неистощимо и безгранично, и что Господь всех чистосердечно кающихся прощает. «Господь хощет всем спастися и в разум истины прийти».

 

Преп. Гавриил Мелекесский

          Жизнь преподобноисповедника Гавриила (Игошкина), архимандрита Мелекесского (05.05.1888 – †18.10.1959) неразрывно связана с жизнью Русской Православной Церкви в XX веке. Трижды судимый, отец Гавриил пробыл в лагерях в общей сложности семнадцать с половиной лет, но никогда не жаловался на суровые условия лагерной жизни.

 

 

О себе он почти ничего не рассказывал, хотя все знали, какая у него была страшная судьба. Все свои беды он воспринимал как испытание его веры и любви к Богу. Часто повторял: «На всё воля Господня, слава Богу за всё!» Он непоколебимо верил в Благой Промысел Божий о каждом человеке, в Покров Царицы Небесной над каждым из людей, безропотно и мужественно переносил страдания, говорил: «Я рад, что Господь сподобил меня пострадать вместе с моим народом и претерпеть сполна все скорби, которые не единожды выпали на долю православных. Испытания посылаются человеку от Бога и необходимы для его очищения и освящения».

 

Ничто не могло сломить его. До последнего дня своей земной жизни остался он верен Матери-Церкви. Далеко расходилась молва о праведности отца Гавриила. Кто бы ни приходил к нему, всех он принимал с любовью. Для богатого, равно как и для убогого, всегда, на всякое время были открыты двери его дома. Иногда домочадцы говорили, чтобы батюшка немного отдохнул, но он всегда отвечал: «Здесь некогда отдыхать, уж очень много дел, там отдохну». Годы земной жизни старца завершались. Душа его постоянно пребывала в непрестанной молитве. Молился батюшка не только днем, но и ночью, молился неустанно и непрерывно, не давая себе телесного покоя до самой смерти. За праведную жизнь Господь даровал о. Гавриилу дары прозорливости и исцеления.

Последние пять лет своей земной жизни архимандрит Гавриил посвятил написанию духовного наследия. Рукописи печатались на печатной машинке, раздавались и рассылались духовным чадам во все концы Советского Союза. Его рукописи верующие вновь перепечатывали и передавали из рук в руки. Духовные повести отца Гавриила написаны простым языком … просты для чтения и понимания, … глубоки для духовного назидания и укрепления веры Христовой. Благодаря этим повестям многие обратились к Богу

18 октября 1959 года архимандрит Гавриил отошел ко Господу. Множество чудес творил он при жизни, и до сего времени творятся им чудеса. Недаром народ почитает его святым угодником и исповедником Христовым, скорым помощником и ходатаем перед Богом. На его могиле всегда живые цветы. Его молитвами Господь утешает, ублажает и исцеляет всех приходящих к нему. Воистину старец Гавриил – это великий светильник Божий, который светит всем.

 

На юбилейном Архиерейском соборе, проходившем в Москве с 13 по 16 августа 2000 г., была совершена канонизация великого сонма Новомучеников и Исповедников Российских. В сонм Новомучеников и Исповедников Российских, пострадавших за веру, Архиерейский собор включил и архимандрита Гавриила (в миру – Ивана Ивановича Игошкина). Было определено, что память новопрославленному святому преподобноисповеднику Гавриилу, архимандриту Мелекесскому, будет совершаться в день его преставления – 5/18 октября. А также в день общецерковного празднования Собора Новомучеников и Исповедников Российских – 25 января / 7 февраля (если этот день совпадает с воскресным днем, а если не совпадает, то в ближайшее воскресенье после 25 января / 7 февраля).

 

18 октября 2000 г. в Никольском кафедральном соборе г. Димитровграда состоялось великое торжество – были открыты для всенародного поклонения мощи новопрославленного угодника Божия, преподобноисповедника Гавриила, архимандрита Мелекесского. 20 декабря 2000 г. на родине святого преподобноисповедника Гавриила, в селе Сосновка (ранее с. Самодуровка) Сосновоборского района Пензенской области был установлен памятный деревянный крест на месте, где когда-то стоял дом, в котором он родился Святой. А 5 июня 2004 года новый храм в с. Сосновка был освящен в честь преподобноисповедника Гавриила, архимандрита Мелекесского.

 

Святой преподобноисповедниче Гаврииле, моли Бога о нас!

 

 

 

 


НАПУТСТВИЕ НА НОВЫЙ ГОД

10731046_741508669260170_3076093997851732459_n

Год со старцами Псково-Печерского монастыря.

Помолимся сегодня и испросим нам Божиего благословения на новое лето Господне, дабы оно было приятным и Богу угодным.

Каким же образом можем мы сделать его таким?

Святой Давид Псалмопевец говорит: Мир мног любящим закон Твой (Пс 118, 165).

Мир души и составляет приятность души.

Душа, имеющая внутренний мир, наслаждается миром.

Мир же сей есть дар Божий.

Сам Господь по Воскресении Своем преподавал мир Своим ученикам, говоря: Мир вам.

Кто живет по-христиански, старается соблюдать заповеди Христовы, тому Господь и посылает тот мир мног, о котором говорит Псалмопевец. И только если мы будем жить исполняя заповеди Божии, прощая друг другу прегрешения, любя друг друга, ища мира друг с другом, уступая друг другу, помогая ближним, любя Бога и Его Церковь — не забывая посещать ее для молитвы, то таким образом и сможем сделать наше новое лето жизни угодным Господу.

Каждому из нас надо блюсти свои шаги — как мы идем по жизни, дабы Господь не прогневлялся ею, а прославлялся.

В молитве Господней мы читаем: да святится имя Твое — будем же святить Его нашими делами, нашими словами, нашей молитвой, всей нашей жизнью…

Обратимся же все ныне ко Господу и испросим у Него сил и крепости провести еще одно лето Господне благоприятным и угодным Ему — в умиротворении христианских наших душ. Аминь.

Епископ Феодор (Текучев)


ИВАН БУНИН. ОКАЯННЫЕ ДНИ

hqdefault
20 апреля 1919 года.
Как мы врали друг другу, что наши «чудо-богатыри» – лучшие в мире патриоты, храбрейшие в бою, нежнейшие с побежденным врагом! – Значит, ничего этого не было? Нет, было. Но у кого? Есть два типа в народе. В одном преобладает Русь, в другом – Чудь, Меря. Но и в том и в другом есть страшная переменчивость настроений, обликов, «шаткость», как говорили в старину. Народ сам сказал про себя: «Из нас, как из древа, – и дубина, и икона», – в зависимости от обстоятельств, от того, кто это древо обрабатывает: Сергий Радонежский или Емелька Пугачев. Если бы я эту «икону», эту Русь не любил, не видал, из-за чего же бы я так сходил с ума все эти годы, из-за чего страдал так беспредельно, так люто? А ведь говорили, что я только ненавижу. И кто же? Те, которым, в сущности, было совершенно наплевать на народ, – если только он не был поводом для проявления их прекрасных чувств, – и которого они не только не знали и не желали знать, но даже просто не замечали лиц извозчиков, на которых ездили в какое-нибудь Вольно-экономическое общество.
Мне Скабичевский признался однажды: – Я никогда в жизни не видал, как растет рожь. То есть, может, и видел, да не обратил внимания. А мужика, как отдельного человека, он видел? Он знал только «народ», «человечество». Даже знаменитая «помощь голодающим» происходила у нас как-то литературно, только из жажды лишний раз лягнуть правительство, подвести под него лишний подкоп. Страшно сказать, но правда: не будь народных бедствий, тысячи интеллигентов были бы прямо несчастнейшие люди. Как же тогда заседать, протестовать, о чем кричать и писать? А без этого и жизнь не в жизнь была. То же и во время войны. Было, в сущности, все то же жесточайшее равнодушие к народу. «Солдатики» были объектом забавы. И как сюсюкали над ними в лазаретах, как
ублажали их конфетами, булками и даже балетными танцами! И сами солдатики тоже комедничали, прикидывались страшно благодарными, кроткими, страдающими покорно: «Что ж, сестрица, все Божья воля!» – и во всем поддакивали и сестрицам, и барыням с конфетами, и репортерам, врали, что они в восторге от танцев Гельцер (насмотревшись на которую однажды один солдатик на мой вопрос, что это такое по его мнению, ответил: «Да черт… Чертом представляется, козлекает…»). Страшно равнодушны были к народу во время войны, преступно врали об его патриотическом подъеме, даже тогда, когда уже и младенец не мог не видеть, что народу война осточертела. Откуда это равнодушие? Между прочим, и от ужасно присущей нам беспечности, легкомысленности, непривычки и нежелания быть серьезными в самые серьезные моменты.
Подумать только, до чего беспечно, спустя рукава, даже празднично отнеслась вся Россия к началу революции, к величайшему во всей ее истории событию, случившемуся во время величайшей в мире войны! Да, уж чересчур привольно, с деревенской вольготностью, жили мы все (в том числе и мужики), жили как бы в богатейшей усадьбе, где даже и тот, кто был обделен, у кого были лапти разбиты, лежал, задеря эти лапти, с полной беспечностью, благо потребности были дикарски ограничены. «Мы все учились понемногу, чему-нибудь и как-нибудь». Да и делали мы тоже только кое-что, что придется, иногда очень горячо и очень талантливо, а все-таки по большей части как Бог на душу положит – один Петербург подтягивал. Длительным будничным трудом мы брезговали, белоручки были, в сущности, страшные. А отсюда, между прочим, и идеализм наш, в сущности, очень барский, наша вечная оппозиционность, критика всего и всех: критиковать-то ведь гораздо легче, чем работать.
И вот: – Ах, я задыхаюсь среди этой Николаевщины, не могу быть чиновником, сидеть рядом с Акакием Акакиевичем, – карету мне, карету! Отсюда Герцены, Чацкие. Но отсюда же и Николка Серый из моей «Деревни», – сидит на лавке в темной, холодной избе и ждет, когда подпадет какая-то «настоящая» работа, – сидит, ждет и томится. Какая это старая русская болезнь, это томление, эта скука, эта разбалованность – вечная надежда, что придет какая-то лягушка с волшебным кольцом и все за тебя сделает: стоит только выйти на крылечко и перекинуть с руки на руку колечко! Это род нервной болезни, а вовсе не знаменитые «запросы», будто бы происходящие от наших «глубин». «Я ничего не сделал, ибо всегда хотел сделать больше обыкновенного». Это признание Герцена. Вспоминаются и другие замечательные его строки: «Нами человечество протрезвляется, мы его похмелье… Мы канонизировали человечество… канонизировали революцию… Нашим разочарованием, нашим страданием мы избавляем от скорбей следующие поколения…» Нет, отрезвление еще далеко.
Закрою глаза и все вижу как живого: ленты сзади матросской бескозырки, штаны с огромными раструбами, на ногах бальные туфельки от Вейса, зубы крепко сжаты, играет желваками челюстей… Вовек теперь не забуду, в могиле буду переворачиваться!

РОЗАНОВ. АПОКАЛИПСИС НАШЕГО ВРЕМЕНИ

i

РАССЫПАННОЕ ЦАРСТВО

Филарет Святитель Московский был последний (не единственный ли?) великий иерарх Церкви Русской… “Был крестный ход в Москве. И вот все прошли, — архиереи, митрофорные иереи, купцы, народ; пронесли иконы, пронесли кресты, пронесли хоругви. Все кончилось, почти… И вот поодаль от последнего народа шел он. Это был Филарет”.

Так рассказывал мне один старый человек. И прибавил, указывая от полу — на крошечный рост Филарета:

— “И я всех забыл, все забыл: и как вижу сейчас — только его одного”.

Как и я “все забыл” в Московском университете. Но помню его глубокомысленную подпись под своим портретом в актовой зале.

Слова, выговоры его были разительны. Советы мудры (императору, властям). И весь он был великолепен.

Единственный…

Но что же “опреж того” и “потом”? — незаметное, дроби. “Мы их видели” (отчасти). Nota bene. Все сколько-нибудь выдающиеся были уже с “ересью потаенною”. Незаметно, безмолвно, но с ересью. Тогда — как Филарет был “во всем прав”.

Он даже Синод чтил. Был “сознательный синодал”. И Николая Павловича чтил — хотя от него же был “уволен в отпуск от Синода и не появлялся никогда там”. Тут — не в церкви, но в императорстве — уже совершился или совершался перелом, надлом. Как было великому Государю, и столь консервативному, не соделать себе ближним советником величайший и тоже консервативный ум первого церковного светила за всю судьбу Русской Церкви?

Разошлись по мелочам. Прав этот бес Гоголь.

Между тем Пушкин, Жуковский, Лермонтов, Гоголь, Филарет — какое осияние Царства. Но Николай хотел один сиять “со своим другом Вильгельмом-Фридрихом” которым-то. Это был плоский баран, запутавшийся в терновнике и уже приуготованный к закланию (династия).

И вот рушилось все, разом, царство и церковь. Попам лишь непонятно, что церковь разбилась еще ужаснее, чем царство. Царь выше духовенства. Он не ломался, не лгал. Но, видя, что народ и солдатчина так ужасно отреклись от него, так предали (ради гнусной распутинской истории), и тоже — дворянство (Родзянко), как и всегда фальшивое “представительство”, и тоже — и “господа купцы”, — написал просто, что, в сущности, он отрекается от такого подлого народа. И стал (в Царском) колоть лед. Это разумно, прекрасно и полномочно.

“Я человек хотя и маленький, но у меня тоже 32 ребра” (“Детский мир”).

Но Церковь? Этот-то Андрей Уфимский? Да и все. Раньше их было “32 иерея” с желанием “свободной церкви” “на канонах поставленной”. Но теперь все 33333… 2…2…2…2 иерея и под-иерея и сверх-иерея подскочили под социалиста. Под жида и не под жида; и стали вопиять, глаголать и сочинять, что “церковь Христова и всегда была, в сущности, социалистической” и что особенно она уж никогда не была монархической, а вот только Петр Великий “принудил нас лгать”.

Русь слиняла в два дня. Самое большее — в три. Даже “Новое Время” нельзя было закрыть так скоро, как закрылась Русь. Поразительно, что она разом рассыпалась вся, до подробностей, до частностей. И собственно, подобного потрясения никогда не бывало, не исключая “Великого переселения народов”. Там была — эпоха, “два или три века”. Здесь — три дня, кажется даже два. Не осталось Царства, не осталось Церкви, не осталось войска, и не осталось рабочего класса. Чтó же осталось-то? Странным образом — буквально ничего.

Остался подлый народ, из коих вот один, старик лет 60 “и такой серьезный”, Новгородской губернии, выразился: “Из бывшего царя надо бы кожу по одному ремню тянуть”. Т. е. не сразу сорвать кожу, как индейцы скальп, но надо по-русски вырезывать из его кожи ленточка за ленточкой.

И чтó ему царь сделал, этому “серьезному мужичку”.

Вот и Достоевский…

Вот тебе и Толстой, и Алпатыч, и “Война и мир”.

Что же, в сущности, произошло? Мы все шалили. Мы шалили под солнцем и на земле, не думая, что солнце видит и земля слушает. Серьезен никто не был, и, в сущности, цари были серьезнее всех, так как даже Павел, при его способностях, еще “трудился” и был рыцарь. И, как это нередко случается, — “жертвою пал невинный”. Вечная история, и все сводится к Израилю и его тайнам. Но оставим Израиля, сегодня дело до Руси. Мы, в сущности, играли в литературе. “Так хорошо написал”. И все дело было в том, что “хорошо написал”, а чтó “написал” — до этого никому дела не было. По содержанию литература русская есть такая мерзость, — такая мерзость бесстыдства и наглости, — как ни единая литература. В большом Царстве, с большою силою, при народе трудолюбивом, смышленом, покорном, что она сделала? Она не выучила и не внушила выучить — чтобы этот народ хотя научили гвоздь выковывать, серп исполнить, косу для косьбы сделать (“вывозим косы из Австрии”,— география). Народ рос совершенно первобытно с Петра Великого, а литература занималась только, “как они любили” и “о чем разговаривали”. И все “разговаривали” и только “разговаривали”, и только “любили” и еще “любили”.

Никто не занялся тем (и я не читал в журналах ни одной статьи — и в газетах тоже ни одной статьи), что в России нет ни одного аптекарского магазина, т. е. сделанного и торгуемого русским человеком, — что мы не умеем из морских трав извлекать иоду, а горчишники у нас “французские”, потому что русские всечеловеки не умеют даже намазать горчицы разведенной на бумаге с закреплением ее “крепости”, “духа”. Что же мы умеем? А вот, видите ли, мы умеем “любить”, как Вронский Анну, и Литвинов Ирину, и Лежнев Лизу, и Обломов Ольгу. Боже, но любить нужно в семье; но в семье мы, кажется, не особенно любили, и, пожалуй, тут тоже вмешался чертов бракоразводный процесс (“люби по долгу, а не по любви”). И вот церковь-то первая и развалилась, и, ей-ей, это кстати, и “по закону”…

Читать книгу: В.В.Розанов. Апокалипсис нашего времени


КТО ГЛАВНЫЙ БЕНЕФИЦИАР РЕВОЛЮЦИИ?

iFA8ZQ8E2
Говорить о конспирологических мотивах Русской революции 1917 года до сих пор считается плохим тоном, «не комильфо»: так воспитаны. Эту установку давно бы пора отнести к пережиткам: конспирация в некоторых сферах – объективная реальность, закон революции. Да и наша Церковь уже легитимизировала разговоры о тайне Революции. Патриарх Кирилл в Неделю о Страшном Суде (2017) произнёс на проповеди в ХХС: «Революция была великим преступлением. И те, кто обманывал народ, кто вводил его в заблуждение, кто провоцировал его на конфликты, преследовали совсем не те цели, которые они открыто декларировали. Была совсем другая повестка дня, о которой люди совсем даже не помышляли».

Какие же цели преследовались? Кто оказался конечным бенефициаром революционного процесса? То, что не Русская цивилизация – несомненно, если судить по вековому результату и числу катастрофических потерь.

1. Речь не о конспирологических теориях, но о конспирологической практике.

Сто лет, с декабристов до 1917 г., на Руси декларировалась цель борьбы за справедливость (за свободу, равенство, братство), вырабатывая энергию «праведного гнева», которую деловые люди особого склада однажды додумались использовать для решения своих прикладных задач.

Буквально как люди додумываются, создавая технологии по получению электричества из энергии ветра или расщеплённого атома. Главное, знать, как энергию на свою вертушку направить.

В стихию хаотичного революционного процесса были влиты ресурсы деловых людей особого склада и таким образом сформирован стрежень революции. Революционная энергия была направлена как бы на разрешение «еврейского вопроса». При этом все были уверены, что этот вопрос очень частный и узкий в недрах общего революционного дела.

Но эта цель оказалась единственно вполне достигнутой. Словно б она и была истинной. Каким же образом?

В иудейской среде бытует представление, что в каждом поколении евреев должен быть свой Моисей. Вождь. Самый умный и прозорливый. В 1880-1920 годы такой фигурой являлся Джейкоб Г. Шифф – родственно и финансово связанный с домом Ротшильдов, крупный банкир и, как сообщают его биографы, – «главный еврейский лидер Америки с 1880 по 1920 годы». Роль Шиффа в разогреве русской революции и, как мы увидим, в её техническом исполнении, исключительна. Еврейский биограф Шиффа Наоми Коэн видит причины оголтелой русофобии Шиффа в его религиозности: «Банкир настойчиво сравнивал положение евреев в России с библейской историей Египетского исхода, а себя самого, без сомнения, видел новым Моисеем». Биограф называет отношение Шиффа к России «личной войной, которая с годами превратилась во всепоглощающую страсть». Шифф был фанатик, видевший свою миссию в уничтожении России. Его смыслы и цели, воспринятые им из древних книг, мы можем осознать лишь через десятки лет после завершения его «адовой работы». Поводом, но не причиной, начала его личной войны стало ограничение прав иудеев, оказавшихся в Российском подданстве наряду с поляками и литовцами, также ограниченных в правах, после известных разделов Польши при Екатерине Великой (1791, 1793, 1795). Именно поводом. Потому что даже еврейский исследователь вопроса Генрих Слиозберг отмечал, что первый «антиеврейский» указ Екатерины фиксировал лишь тот факт, что власти «не сочли нужным сделать исключение для евреев: ограничение в праве передвижения и свободного избрания жительства существовало для всех, в значительной степени даже для дворян».

После убийства Александра II, в 1881 году произошло несколько еврейских погромов (власти их мгновенно пресекли), правительство ввело «Временные правила 3 мая 1882 года». С лёгкой руки публицистов «освободительного направления» эти временные правила стали именоваться «антиеврейскими законами». Между тем один из трёх пунктов Временных правил уравнивал иудеев с христианами, воспрещая производить торговлю в воскресные дни и двунадесятые христианские праздники. Два других пункта ограничивали права иудеев получать неправомерную выходу, используя некоторые свои этнические особенности. Правила применялись «лишь в губерниях постоянной оседлости евреев». И это было названо «антиеврейскими законами»! Очевидно, что при нормальном развитии событий эти правила были бы скорректированы и упразднены естественным путём. Но не это им было нужно.

Судьбы простых евреев Шиффа вовсе не интересовали. Когда глава МВД России В.К. Плеве приступил к ослаблению пресловутых законов (например, при нём был снят запрет на проживание иудеев в 101 городке «с оживленной торгово-промышленной деятельностью и торговлей хлебом»), он был убит бомбой. Биограф Шиффа говорит примечательную вещь: «Именно крестовому (правильнее бы антихристовому. – Авт.) походу против России Шифф обязан своему возвышению на невиданную прежде для еврейского лидера высоту».

По прошествии века можно точно сказать, что отмена «антиеврейских законов» – это лишь промежуточная цель, этап, ведущий к главной цели совсем иного уровня. Следующим этапом стало получение евреями привилегированного положения в России, в последующем – на некоторое время – главенствующего. Еврейская энциклопедия сообщает: «После Февральской революции 1917 г. евреи впервые в истории России заняли высокие посты в центральной и местной администрации. В различных составах Временного правительства…» Они играли важную роль «во влиятельном Петроградском Совете», в Московском Совете. После октябрьского переворота Ленин подписал Декрет (от 12 апреля 1918) «О борьбе с антисемитизмом и еврейскими погромами», который предписывал: «Погромщиков и ведущих погромную агитации… ставить вне закона» (то есть убивать без суда и следствия). Под эту марку могли убить любого. Иван Бунин в парижской речи «Миссия русской эмиграции» (1924) вспоминал: «…сам министр-президент на московском совещании в августе 17 года заявил, что уже зарегистрировано, – только зарегистрировано! – десять тысяч зверских и бессмысленных народных «самосудов». А что было затем?» А затем был Декрет Ленина, направляющий эту энергию ненависти в нужное революции и Шиффу русло, чтобы население не смело возмущаться по поводу удивительного национального состава верхушки «государства нового типа».

2. Теперь уже совершенно ясно, что в большой игре вдолгую целью «клана Шиффа» стало – ни много ни мало – получение мирового владычества. И эта цель, как мы видим в ХХI веке, уже отчасти достигнута.

Как это было?

Начинал Шифф в 1880-е с «мелочи» – с финансирования американского ежемесячника «Свободная Россия», который являлся трибуной «Общества американских друзей российской свободы». Преемники Шиффа наших дней этой сфере (просветительской работе) также уделяют первостепенное значение. Дальше – круче. В Нью-Йорке в 1890 году Шифф организовывал бойкот русского военного корабля, визит которого изначально предполагался дружеским. Шифф сеял вражду, выступая против предоставления займа России, был инициатором того явления, которое ныне называют «санкциями». Всё это достаточно известно, имеет литературу, растекаться не будем. Лишь напомним, что самым громким политико-экономическим предприятием Шиффа стало предоставление кредита Японии в 1904-1905 годы на сумму в 200 мил. долларов (эквивалент 32,2 млрд. долларов в ценах 2015 года по данным США). Шифф рисковал: ни одна европейская держава прежде не терпела поражения в большой войне от неевропейской нации. Шифф выиграл. Неудачи России, при освещении событий в нужном Закулисе свете, внесли свой заряд и дали вспышку новой русской смуте. Это был этап, веха!

Судя по всему, масонство также подпитывалось из этого или родственного ему анонимного источника. В Париже в 1901-1905 годы действовала Русская Высшая школа общественных наук. В Школе прошли обучение многие российские политики оппозиционного толка. Создателем школы был М.М. Ковалевский – видный учёный, один из руководителей русского масонства, член I Государственной думы и Государственного совета. В этой Школе читали лекции деятели различных оппозиционных направлений, в том числе С.А. Муромцев, П.Б. Струве, Г.В. Плеханов, В.И. Ленин. Среди слушателей, между прочим, был и молодой Троцкий. Примечательно, что на похоронах Ковалевского, умершего в Петрограде в 1916, присутствовало под 100 тыс. человек. Популярность была, если можно сравнить, как у академика Сахарова, который много думал, как расчленить Россию. Школа Ковалевского закрылась в январе 1906, дожив до яркого результата – поражения России в войне с Японией и пика революции в декабре 1905 года. Как факт отметим, что закрытие Школы совпало с арестом последнего председателя Петербургского совета рабочих депутатов А.Л. Парвуса и с ликвидацией самого Совета рабочих депутатов. Школа осталась без анонимных пожертвований.

Появление в 1905 в Петербурге Льва Троцкого, ставшего фактическим руководителем (вместе с Парвусом) Петербургского совета рабочих депутатов, также связано с именем Шиффа. В 1905 Троцкому 25 лет. Молодой человек вернулся из Америки, не имея ни партии, ни какого-то особого влияния в революционной среде. Но вдруг…

При желании можно увидеть всю схему механизма запуска революции. О тайне восшествия Троцкого на революционный олимп говорил ещё Х.Г. Раковский на допросе http://www.rulit.me/…/krasnaya-simfoniya-otkroveniya-trocki…, указывая на родственную связь Троцкого с банкиром Абрамом Животовским, совладельцем Путиловского завода (откуда и полыхнуло), который был связан с банкирами Варбургами. Действительно, Абрам Животовский – родной дядя Троцкого (мать в девичестве Животовская). При этом надо понимать, кем были банкиры Варбурги. Феликс был старшим партнёром в банке Шиффа «Kuhn, Loeb & Co», одного из самых влиятельных инвестиционных банков в конце XIX и начале XX веков. Совместно с Шиффом Феликс был одним из создателей Американского еврейского распределительного комитета. Его дочь в 1916 году вышла замуж за В.Н. Ротшильда. Другой Варбург – Пол, был идеологом создания Федеральной резервной системы. Он приходился Шиффу свояком. Третий Варбург – Макс, в 1910-1938 годы руководил германским банком M.M.Warburg & Co. Он финансировал проекты и при Вильгельме и при Гитлере. По инициативе Шиффа Макс Варбург и «раскошелился на крупный кредит для Германии», так как Шифф считал, «что надо прилагать все совместные усилия, если они направлены против России». Русское правительство знало, что подпольные организации Путиловского завода в 1917 были «завалены немецкими деньгами».

Революция в России была их клановым и даже семейным делом, инвестиционным проектом, цели которого, конечно, выходили далеко за пределы финансовой сферы.

В Революцию были вложены гигантские средства. Но барыш многократно перекрыл издержки. О размере вложений существуют разные мнения. Представление о целом можно получить, видя фрагмент целого. Посол Временного правительства в США, а затем формально и Советского правительства Борис Бахметьев сообщал, что большевистские лидеры в период 1918-1922 годов должны были осуществить поставки золота в Америку фирме «Кун, Лёб и Ко», контролируемой Шиффом, стоимостью в 600 миллионов долларов в качестве погашения задолженности». Это сотни тонн золота. И это лишь часть. В результате, как мы читаем в открытых источниках, в «1921-1922 годы валюта США окрепла на 16% и стала играть ведущую роль среди мировых валют». В 1921 году в 35 губерниях Советского государства начался голод…

Когда Троцкий говорил, что Коминтерн для мировой революции – это консервативная организация по сравнению с Нью-Йоркской биржей, он знал, что говорит. Но и не он один это понимал. Они были уверены, что намертво вцепились зубами в русское горло.

Советская Россия в 1930-ые годы, при Сталине, сумела в значительной степени переварить и Троцкого и Коминтерн, и влияние Закулисы, выбив им зубы. Сталин начал с Троцкого – идеолога Коминтерна. Он их переиграл.

Наследники Шиффа своё положение в России с лихвой восстановили 1990-е, ловко проведя «перестройку», расчленение СССР (исторической России), приватизацию промышленности и природных богатств.

3. В США операция по ликвидации Советского Союза и строительство однополярного мира были начаты тогда, когда группа интеллектуалов, либералов еврейского происхождения, перешла в руководство Республиканской партии. Случилось это накануне победы Рональда Рейгана в президентской гонке. Вчерашние либерал-демократы, ныне «неоконсерваторы» (недоброжелатели прозвали их «неоконы» http://ponjatija.ru/node/15558, обыгрывая слово «кон» – мошенник, жулик) стали «коллективным идеологом» партии. Они оживили её, зачахшую было после скандальной отставки Ричарда Никсона и фиаско Джеральда Форда, завершившего Вьетнамскую войну позором. Один из крупнейших американских политологов середины 1960-х Норман Подгорец, редактор влиятельного журнала «Commentary», выступавший против войны во Вьетнаме, перековался из либерала в неоконсерватора и в 1970-х перешёл из Демократической в ослабленную Республиканскую партию. Это обозначило тенденцию. Недаром и Рейган побывал в рядах пылких приверженцев обеих партий. При Рейгане Подгорец стал продвигать стратегию, главная мысль которой: «Защита Израиля должна являться ключевым элементом военной стратегии США». Со временем декларируемая неоконами задача стала выглядеть так: «Повсеместное распространение американской модели демократии любыми средствами, вплоть до военных». Идеи Подгореца и его последователей, как указывает Еврейская энциклопедия, стали одной из основ «доктрины превентивной борьбы против терроризма, которую приняла администрация президента Дж. Буша-младшего после событий 11 сентября 2001 г.».

Неоконы – идеологи оккупации Афганистана и Ирака, Арабской весны и Киевского майдана – стратегии погружения мира в хаос, в котором мировое сообщество, доведённое до отчаяния, вероятно, – по их мысли – добровольно выберет себе в правители того, кто укажет путь к выходу из чудовищного кризиса, кого угодно, тем более, если его назовут Машиахом.

Мы не будем рассматривать религиозную и материалистическую составляющие американской стратегии. Это не входит в нашу задачу. Но заметим, грань бывает тонка. Например, упомянутый неокон Подгорец начальное образование получил в США в еврейском религиозном заведении.

В ХХI веке еврейские СМИ уже открыто и с горделивым восторгом заговорили о продолжателях дела Шиффа, вершителях мировой истории, об их могуществе. На сайте вездесущего движения Хабад, в «Кратком биографическом очерке», посвящённом лидеру движения Менахему Мендлу Шнеерсону, седьмому – и последнему – любавичскому цаддику, читаем: «Ребе построил невиданную сеть филиалов Хабада во всем мире. Тысячи его последователей разъехались во все уголки земли, и, как выразился один из крупнейших израильских раввинов: “Куда бы вы ни приехали, вы встретите две вещи — кока-колу и Хабад. И даже там, где нет кока-колы, есть Хабад”». В статье присутствует словосочетание «империя Хабад». Но если Хабад присутствует во всех уголках мира и определяют в этих уголках повестку дня – действительно, мы имеем дело с мировой империей. Народы планеты Земля полагают, что живут в суверенных государствах, руководствуясь своими интересами. Но это от недопонимания или глупости. Все живут в империи Хабад. Во всяком случае, так утверждают пропагандисты этой влиятельной иудейской секты.

После того как президентом США стал Дональд Трамп, агрессивный курс Америки во внешней политике обозначился ещё чётче; так наводится резкость в прицеле снайперской винтовки. Русскую цивилизацию им бы всем хотелось видеть не в роли Третьего Рима, но в роли «консервной банки», содержащей природные ресурсы для жизнеобеспечения «золотого миллиарда». Попытка её вскрыть происходит на наших глазах. Извне при помощи евро-Украины. Внутри России при помощи «пятой колонны», финансируемой фондами Сороса (Хабад), NED Карла Гершмана (неоконы) и другими. К слову, главный неокон Гершман уже призывал американское правительство «собраться с духом» и организовать свержение Президента России Владимира Путина.

Закулиса, стравливая всех со всеми, создав в Киеве, древней столице Руси, Майдан и вцепившись в Россию зубами, зубов не разожмёт, если эти зубы не будут выбиты или разжаты нами самими.

Олег Мономах, публицист

http://ruskline.ru/…/…/09/kto_glavnyj_beneficiar_revolyucii/


НЕИЗВЕСТНЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ О ЦАРСКОЙ СЕМЬЕ. СЕМЕН ПАВЛОВ

romanovy-13

Я хочу написать несколько строк в воспоминание о последней Государыне Земли Русской и Ее Детях, – написать о Них не как о Коронованных Особах, а просто как о людях, с Которыми я сталкивался близко в течение года с лишним в лазарете, где работали Государыня и две Ее старшие Дочери – Ольга и Татьяна.

Сестры Романовы – вот скромное звание Высочайших Сестер в списках медицинского персонала лазарета.

В Собственный Ее Величества лазарет меня привезли с фронта 3 февраля 1916 года тяжело раненого: одна моя нога была совсем раздроблена, а другая сильно ранена в колено.

Да, это был лазарет Государыни. Лазарет, созданный по Ее мысли, поддерживаемый Ее заботами и деньгами.

Во главе лазарета стоял доктор медицины княжна Вера Игнатьевна Гедройц – прекрасный хирург и хороший скрипач, впоследствии расстрелянная большевиками. Ее ассистентом был совсем простой земский врач. Сестры милосердия большей частью были тоже нетитулованные, кроме графини Н. А. Рейшах-Рит. Делопроизводство, например, вел совсем малограмотный латыш. Несколько позже, в Евпатории и в Севастополе, мне не раз приходилось слышать:

– А, наверное, чтобы попасть в этот лазарет, требовалась большая протекция, а вы, конечно, Шефского полка?

Почему-то про Собственный Ее Величества лазарет думали, что туда могут попасть только титулованные, вроде князей, шефских и т. д. Конечно, это было большое заблуждение. Поэтому в ответ спрашивавшему я, улыбаясь, отвечал:

– Я не Шефского полка: я самый обыкновенный офицер пулеметной команды 10-го Кубанского пластунского батальона. А протекция, чтобы попасть в Собственный Ее Величества лазарет, требуется действительно очень большая. Для этого нужно быть только … тяжело раненым.

И действительно, главный контингент раненых лазарета составляли пехотинцы, реже – других родов оружия, еще реже гвардейцы и совсем редко титулованные.

Я уже сказал, Собственный Ее Величества лазарет находился под Высоким покровительством не только по имени. Он в буквальном смысле был лазаретом Государыни, в котором работала Сама Императрица и две Ее старшие Дочери, – работали как самые простые, обыкновенные и милые сестры милосердия.

Никогда не позабуду впечатления от первой встречи с Государыней.

О том, что Государыня прибудет в лазарет после Своей сердечной болезни и трехмесячного отсутствия нам, раненым лазарета, было известно заранее.

Ее приезд я ждал с нетерпением и волновался ужасно.

Но помню – над всеми другими чувствами во мне господствовало любопытство.

Личность Государыни в моем сознании связывалась с необычайным блеском и великолепием.

И что же? Если бы не моя палатная сестра, сопровождавшая Государыню и сказавшая при входе в палату: «А вот, Ваше Величество, наш новый раненый, прапорщик С. П. Павлов», – я бы так и не узнал Государыни: так разительно не сходилось мое представление о Ее личности с действительностью.

Предо мной стояла высокого роста, стройная Дама лет 50, в простом сереньком костюме сестры и в белой косынке. Государыня ласково поздоровалась со мной и расспросила меня, где я ранен, в каком деле и на каком фронте. Чуть-чуть волнуясь, я ответил на все Ее вопросы, не спуская глаз с Ее лица. Почти классически правильное, лицо это в молодости, несомненно, было красиво, очень красиво, но красота эта, очевидно, была холодной и безстрастной. И теперь еще, постаревшее от времени и с мелкими морщинками около глаз и уголков губ, лицо это было очень интересно, но слишком строго и слишком задумчиво. Я так и подумал: какое правильное, умное, строгое и энергичное лицо.

Великая Княжна Ольга, говорили, была похожа на Государя. Не знаю. При мне Государь ни разу не приезжал в лазарет: Он был на фронте. Но если Великая Княжна Ольга была похожа на Государя, то синие глаза Княжны говорили о том, что Государь был человек исключительной доброты и мягкости душевной.

Великая Княжна Ольга была среднего роста стройная девушка, очень пропорционально сложенная и удивительно женственная. Все Ее движения отличались мягкостью и неуловимой грацией. И взгляд Ее, быстрый и несмелый, и улыбка Ее, мимолетная – не то задумчивая, не то рассеянная – производили чарующее впечатление. Особенно глаза. Большие-большие, синие, цвета уральской бирюзы, горящие мягким лучистым блеском и притягивающие.

В обращении Великая Княжна Ольга была деликатная, застенчивая и ласковая.

По характеру Своему – это была воплощенная доброта.

Помню, раз мне было тяжело и неприятно: перевязки были моим кошмаром. Одно уже сознание, что вот, мол, через 20 минут меня возьмут на перевязку, кидало меня в холод и жар: такие страшные боли мне приходилось переживать. В этот день мне как раз предстояла перевязка.

Пришла Княжна Ольга.

Посмотрела на мое расстроенное лицо и, улыбаясь, спросила:

– Что с вами? Тяжело?

Я откровенно рассказал Ей, в чем дело.

Великая Княжна еще раз улыбнулась и промолвила:

– Я сейчас.

И действительно, с этого времени мне начали впрыскивать морфий не за 3-4 минуты до начала перевязки, как это делали раньше и когда он не успевал действовать, а заблаговременно – минут за 10.

В другой раз поручику Сергееву Великая Княжна cобственноручно написала письмо родным домой, так как у последнего была ампутирована правая рука.

Вообще про доброту Княжны Ольги в лазарете рассказывали удивительные вещи.

Если Великая Княжна Ольга была воплощением женственности и особенной ласковости, то Великая Княжна Татьяна была, несомненно, воплощением другого начала – мужественного, энергичного и сильного.

Немножечко выше старшей Сестры, но такая же изящная и стройная, Она обнаруживала большую твердость и силу во всем. Соответственно Ее характеру и движения Ее, хотя и мягкие, были четки и резки. Взгляд – выразителен и смел.

Здоровалась Она также чисто по-мужски, крепко пожимая руку и глядя прямо в глаза тому, с кем здоровалась.

В минуты задумчивости глаза Княжны Татьяны принимали какое-то странное выражение. Они точно смотрели изнутри, мимо собеседника, куда-то вдаль.

Такое выражение в глазах я замечал у слепых с открытыми глазами. Если Великая Княжна Ольга предрасполагала к откровенности и интимному разговору, то Великая Княжна Татьяна вызывала к Себе чувство глубочайшего уважения.

Она была так же доступна, как и Княжна Ольга. Но в минуты тяжелого душевного состояния я обратился бы не к Ней, а именно к Великой Княжне Ольге, к Ее доброму славному сердцу.

Великая Княжна Мария была дороднее обеих старших Сестер. Выше Княжны Ольги и чуть ниже Княжны Татьяны. Про Нее трудно было сказать что-либо определенное. Ее характер еще находился в периоде формирования. Тогда Она была еще очень застенчивой девушкой, полной и плотной, с большими темно-карими глазами. И лицо у Нее было настоящее, русское, простое, широкое, доброе и безхитростное.

Во время революции, когда Царская Семья сидела арестованной, Она проявила Себя как натура исключительно сильная, энергичная и мужественная.

Помню, придет, бывало, в лазарете к раненому в палату и просидит у него …час …два. Сама ни за что не уйдет – разве позовут старшие Сестры. Занимает больного разговорами, играет с ним в домино или в какую-нибудь другую игру и …увлечется Сама.

Про Великую Княжну Марию говорили, что Она была похожа на Свою прабабку Императрицу Елизавету Петровну.

Великая Княжна Анастасия днем бывала у нас редко. Она была еще совсем подростком. Про Нее я могу сказать лишь, что Она обещала быть красавицей и очень любила играть …в крокет.

Наследник Престола был у нас всего четыре или пять раз: Он был вместе с Государем в Ставке. Но когда Он приезжал из Ставки к Матери, Его обязательно привозили к нам. Два раза я видел Его в форме армейской пехоты и два раза в черкеске, которая Ему очень шла.

Это был живой, энергичный и бойкий мальчик, с удивительно белым и чистым цветом лица. В каждом Его слове, в каждом жесте так и чувствовалась невысказанная мысль:

– Я Наследник!..

Наследник был удивительно похож на Свою старшую Сестру – Великую Княжну Ольгу: такой же нежный и чистый полуовал лица, такие же мягкие черты и такие же синие, ласковые прелестные глаза.

Высокие Сестры приезжали в Свой лазарет ежедневно и проводили здесь зимой от 9 до 2-х часов дня, а весной и летом, кроме того, приезжали еще и вечером и частенько засиживались до часу ночи.

С приездом Высочайших Особ в лазарете начиналась трудовая жизнь – перевязки и операции. После Своей болезни Государыня редко принимала участие в этих работах. Обыкновенно Она привозила с Собой какую-нибудь работу, чаще всего вышивку. Садилась около особенно тяжело раненого и, занимая его разговором, одновременно вышивала. В этих вышивках сказывался большой и тонкий вкус Государыни: я редко видывал такую искусную вышивальщицу. Особенно хорошо вышивала Государыня цветной гладью – это были настоящие художественные работы.

Сидеть и ничего не делать в лазарете было исключительно привилегией Государыни. Остальные работали все.

Великая Княжна Ольга взяла на Себя утренний разнос лекарств по палатам, и обязанность эту Она выполняла аккуратно, до педантизма. Принесет, бывало, лекарство, улыбнется ласково, поздоровается, спросит, как вы себя чувствуете и уйдет неслышно. Глядя на Нее, и на душе делалось светлее и чище: так иной раз в угрюмый осенний день, когда небо обволокло тучами и целый день идет дождь, думаешь о небольшом кусочке голубого весеннего неба. Иной раз Княжна Ольга переменяла и воду в вазах с цветами. Мне говорили – раньше Она работала и в перевязочной. Но ужасный вид искалеченных людей сильно расшатал Ее хрупкую нервную систему, и Она совсем отказалась от работы в перевязочной.

Великая Княжна Татьяна Николаевна с самого открытия лазарета безсменно делала перевязки и помогала княжне В. И. Гедройц во время производства операций.

Как выдерживал Ее нежный организм вид ужасающих ранений – не знаю. Мне лично было всегда странно видеть, как Она Своими проворными и ловкими руками накладывала перевязки на раны. И все у Нее выходило чисто, аккуратно и хорошо. Иной раз поднимет, бывало, голову, пристально посмотрит в глаза и, улыбнувшись, спросит:

– Не больно?

– Не больно, – отвечаешь сквозь стиснутые зубы, а боли на самом деле адские.

Как-то Великая Княжна Ольга сказала мне, что завтра Они у нас в лазарете не будут, так как Они должны будут посетить лазарет Большого Дворца (Екатерининский дворец) и что Им там будет очень скучно. С присущей Ей мягкой и застенчивой улыбкой Великая Княжна объяснила и причины этой скуки:

– Там все так строго и официально, что приходится следить за каждым Своим шагом, так как там Мы в центре внимания. Нам никогда там не нравилось и сестры там такие важные. Только у Себя, в Своем лазарете, Мы чувствуем Себя хорошо и уютно!

В устах Великой Княжны это звучало очень оригинально. Действительно, Высокие Сестры любили Свой лазарет.

Любовь эта проявлялась на каждом шагу и не на словах, а на деле – в каждой мелочи обыденной жизни.

Прежде всего, взять бы хотя одно: все свободное время Семья Государя отдавала раненым и больным воинам вообще и, в частности, раненым и больным Своего лазарета.

По причине войны все балы, все торжественные приемы во Дворце и официальные аудиенции были отменены и Царская Семья знала только одного рода развлечение – посещение разных лазаретов и в праздничные дни выезжала на литургию в Феодоровский Собор.

Дальше.

Зимой, например, Государыня регулярно присылала в лазарет свежие цветы и фрукты, весной – черешни и персики, летом – землянику, клубнику, дыни и арбузы, а осенью – груши и виноград.

Когда под вечер слышались характерные звуки Императорского автомобиля у ворот нашего сада, раненые так и знали, что это Государыня хочет чем-нибудь побаловать Своих раненых.

И раненые глубоко ценили эти знаки Монаршего внимания.

Заботы и огорчения раненых весьма близко принимались Высокими Особами к сердцу.

Так, например, в тяжелые минуты никто не умел так утешить человека, как Государыня. Она умела как-то особенно близко подходить к человеку. Много раз Государыня раненым лично помогала переводиться в другие полки, если сам раненый офицер почему-либо не мог туда перевестись.

Помню, был такой случай. Капитан А-в из простых, но удивительно доблестный офицер, произведенный в офицеры за свои незаурядные боевые заслуги, никак не мог поехать домой на побывку. Причиной было то, что в Сибири не было так называемых эвакуационных пунктов и, следовательно, капитана А-ва нигде не могли взять на учет. Государыня выслушала капитана А-ва и даже поинтересовалась, что ему пишет жена из дому. Капитан прочитал Государыне письмо своей жены. Последняя выслушала письмо с глубоким вниманием и сказала:

– Ничего, как-нибудь этот вопрос Мы уладим.

На другой день в параграфе 1 приказа по Царскосельскому особому эвакуационному пункту я прочитал: «По Именному Высочайшему повелению капитан А-в увольняется на 3 месяца в отпуск домой в город Никольск-Уссурийск».

Можно представить радость капитана А-ва.

В другой раз в нашей палате умер поручик Васильев. По этому случаю Государыня сказала:

– Не сумели мы его вырвать из когтей смерти. Слабы еще человеческие знания. – И на глазах Ее дрожали слезы.

Раненым лазарета старались доставить всевозможные развлечения.

По распоряжению Государыни раз и навсегда, если бы больные и раненые лазарета захотели покататься, из придворного ведомства присылались лошади – обыкновенно четырехместное ландо, спокойное и удобное. Об этом желании нужно было только заявить сестре палатной за день. И если во время катания Высокие Особы видели Своих раненых, то обязательно останавливали Свой автомобиль и подходили к ним. Помню, со мной самим был такой случай: меня повезли кататься в первый раз. Это было весной 1916 года. Так как я был очень слаб, то с нами поехала и моя палатная сестра. День стоял весенний – ясный, солнечный и веселый. Сначала мы колесили по Екатерининскому парку, а потом нам захотелось в Павловск. Только что мы успели завернуть на прямое шоссе в Павловск, как нам повстречался Императорский автомобиль. В нем сидели Государыня и две старшие Великие Княжны Ольга и Татьяна. Увидев нас, автомобиль остановился. Государыня и Великие Княжны слезли с автомобиля, подошли к нам и минут 15 поговорили с нами. Расспросили раненых, как они себя чувствуют, не плохо ли и т. д. Был какой-то праздник. Кажется, чуть ли не Вознесение Господне. Шагах в 30 наше ландо окружала плотная и любопытная толпа. Она, наверное, дивилась, что Повелительница 180 миллионов так просто разговаривает с ранеными офицерами.

В лазарете довольно часто устраивались и концерты.

На них приглашались или артисты Императорских театров, или же ученики Петроградской консерватории.

Медицинские сестры у постелей раненых.

В голове так много фактов, что не знаешь, который из них взять, чтобы лучше и ярче оттенить нежный и благородный образ Высоких Особ. Вот, например, летом 1916 года на фронте потребовались индивидуальные пакеты. По разверстке на Царскосельский особый эвакуационный пункт пришлось что-то около 100 000 пакетов и, в частности, на наш лазарет 10 000. В заготовке этих индивидуальных пакетов приняли участие все могущие работать раненые, весь сестринский персонал и Высокие Особы. Для работ было образовано четыре группы по 4 человека в каждой группе, так как самую работу по характеру производства можно было шаблонировать. В первой группе работала Сама Государыня, во второй группе работала Великая Княжна Ольга Николаевна, в третьей – Великая Княжна Татьяна Николаевна и в четвертой – Великая Княжна Мария Николаевна, против обыкновения оставленная Государыней позже 10 часов вечера на период предпринятых работ. В первой группе работал и я.

От самого начала мы придали этой работе спортивный характер – кто больше?

И эта спортивность увлекла нас всех. Не только нас, простых смертных, раненых офицеров и сестер, но даже Великих Княжен и даже …Саму Государыню.

– Днем Мы заняты, – сказала при этом Государыня, – и чтобы судить о том, кто больше выделает пакетов, все группы должны работать в одинаковых условиях и одинаковое количество времени.

В результате первая группа выделала больше всего пакетов. И это не потому, что другие группы старались уступить нашей группе, где работала Государыня, или же намеренно преуменьшали количество приготовленных пакетов, – нет, действительно, наша группа работала скорее и лучше всех других групп. И сколько было искреннего смеху, когда Сама Государыня присудила пальму первенства Своей группе.

Уезжая на фронт в Ставку к Государю, Великие Княжны строго наказывали раненым писать Им туда письма.

– Мы любим читать письма Наших раненых, – сказала как-то нам Великая Княжна Татьяна.

– Пишите, Мы будем очень рады, – добавила Великая Княжна Ольга.

И раненые писали.

Еще перед отъездом на фронт Государыня выразила желание ко времени Своего приезда видеть меня на костылях. Поэтому в день Ее приезда в лазарет я принял свои меры. Мой вестовой Василий до прихожей довез меня на коляске, а там я взял костыли и уселся на плетеном кресле у входа. Жду. Входят Высокие Особы. Увидев меня, Государыня улыбнулась и промолвила:

– Очень хорошо!

Я ответил средним между утверждением и отрицанием. Но тут меня подвела почетная фрейлина, большая шалунья, безумно любившая Царскую Семью.

– Ваше Величество! Вы не верьте ему, – сказала она. – Это он только сегодня встречает Вас на костылях. До сих пор он ни разу не ходил на костылях.

Я готов был провалиться сквозь землю. Но Государыня улыбнулась еще раз и сказала:

– И это хорошо, не ослушался: встретил на костылях.

В этот день во время перевязок Государыня сидела в перевязочной. По окончании перевязки мне дали костыли, и я четыре раза прошелся во всю длину перевязочной. Боли были такие адские, что у меня на глазах выступили слезы.

– Ничего, – утешила меня Государыня. – Это пройдет.

И с этого дня в продолжение месяца Государыня ежедневно заставляла меня по 4-5 раз пройти по своей палате. И действительно, к концу первого месяца я начал ходить уже гораздо лучше. Боли постепенно уменьшались.

Я был самым тяжелым раненым в лазарете. Было время, я почти умирал. Это было на Пасху 1916 года. Тогда в правой ноге у меня началось общее заражение крови, и одно время было такое положение, что врач лазарета даже подняла вопрос об отнятии у меня правой ноги. И только Государыня Императрица не позволила это сделать. Когда к Ней обратились по этому поводу, Она сказала доктору лазарета (об этом мне после рассказывала княжна В. Гедройц):

– Отнять ему ногу, от слабости он может умереть скорее. Лучше положимся на волю Божию и …оставим ему ногу.

Так я остался с обеими ногами.

Мой сильный организм переборол болезнь. И первый раз, когда мне дали костыли, чтобы я попробовал ходить, Сама Государыня лично созвала персонал лазарета, чтобы все увидели, что умирающий Павлов начал ходить.

Весной обыкновенно для нас, раненых, начинался праздник.

Высокие Особы приезжали к нам и по вечерам с началом теплого времени. Обыкновенно с начала или же с середины мая. Их приезда мы всегда ждали с большим нетерпением. Высокие Особы приезжали в лазарет в сумерки. К этому времени раненые выходили на веранду или же ждали у крыльца.

Вообще простота, с которой Себя держали Государыня и Великие Княжны была замечательна и… попросту нас поражала.

Тому, кто сам не был очевидцем этого, даже трудно было себе представить, до какой степени Они были доступны.

Абсолютно никакой официальности и натяжки. Это были простые, милые и хорошие люди, с которыми мы, раненые, всегда чувствовали себя хорошо, тепло и уютно. Простота Высоких Особ прямо очаровывала раненых, и они в свою очередь отвечали Им восторженным обожанием.

В этом чувстве обожания соединилось все.

Это было сложное чувство, которое едва ли даже поддавалось точному анализу.

Здесь было и восторженное удивление, и сильная любовь, и глубокая благодарность Высоким Особам за Их заботы и внимание к нам, и преклонение пред Их благородной простотой, но более всего уважения – глубокого, безпредельного уважения и преданности.

Никогда не позабуду одного случая.

На этот раз Государыня была необычно взволнована. Об этом говорили Ее блестящие не по-обычному глаза.

– Сегодня получила письмо от Алексея, – сказала Она. – Он пишет, что Его произвели из ефрейторов в младшие унтер-офицеры. По этому случаю Он пишет Мне, что Ему необходимо увеличить карманные деньги. До сих пор Он у Меня получал по 10 рублей в месяц. Что же, пришлось увеличить. Теперь Он получает в месяц уже по 20 рублей, да единовременно Я выслала Ему еще 10 рублей. Между прочим, я неоднократно обращал внимание на то, когда Государыня заговаривала про Алексея, Ее грустное лицо неуловимо менялось. Оно делалось особенно ласковым и приветливым. Может быть, Она потому так сильно любила Алексея, что Он был у Нее первым и единственным, но, может быть, Она любила Его особенно болезненно еще и потому, что боялась Его потерять каждую минуту.

В последний раз Государыня с Княжнами была в лазарете в середине февраля 1917 года, а 22 февраля началась уже «великая и безкровная».

Княжна Гедройц вызвала Государыню к телефону.

– У телефона доктор Гедройц?

– Да, Ваше Величество.

– Передайте всем Нашим раненым привет. Как они себя чувствуют?

– Больные волнуются за Вас и Вашу Семью, Ваше Величество.

– Передайте им Нашу сердечную благодарность. Пусть не волнуются. Все в руке Божией.

– Ваше Величество, офицеры Вашего лазарета просили меня повергнуть к Вашим стопам чувство безпредельной своей преданности до готовности пожертвовать для Вас и Вашей Семьи своей жизнью.

– Еще раз передайте им Мою благодарность. Нам это сейчас особенно дорого. До свидания. Увидимся ли еще раз…

Минута была тягостная. У княжны Гедройц на глазах были слезы.

На другой день Царская Семья была арестована. Больше я Их не видел.

Далее http://www.pokaianie.ru/guestbook/


КАК ПРОИЗОШЛО УБИЙСТВО РАСПУТИНА

grigory-rasputin
«Первый выстрел революции» сделали те, кто внешне походил на патриотов и монархистов …
«Ад полон добрыми намерениями и желаниями» (Джордж Герберт)
«Путь грешников вымощен камнями, но в конце его – пропасть ада». (Сир: 21:11)
 
Ещё о «первом выстреле революции»
Три человека, искренне почитающие себя монархистами, во имя спасения короны и династии, решились совершить преступление.
Князь Феликс Феликсович Юсупов граф Сумароков-Эльстон (1887-1967);
Великий Князь Дмитрий Павлович Романов (1891-1942), приходившийся св.императору Николаю двоюродным братом;
И, наконец, Владимир Митрофанович Пуришкевич (1870-1920), убежденный монархист, один из самых ярких политиков России.
Эти трое людей, вознамерившихся убить Распутина, и убив его, несомненно, желали «как лучше».
Пуришкевич, по всей вероятности желал, чтобы дворцовый переворот был, как сейчас говорят, «бархатным»… У князей были другие мотивы.
Желая «сделать как лучше», заговорщики «вступили уверенными ногами на ту зыбь, которою так часто обманывает нас историческая видимость: последствия наших самых несомненных действий вдруг проявляются противоположны нашим ожиданиям».
Пуришкевич поймет, к чему он приложил свою руку, а вот Юсупов будет и в эмиграции упорно продолжать дезинформационную кампанию, призванную укоренить в сознании людей ту схему революции, которая стала общим местом как в марксистско-ленинской традиции осмысления истории, так и в традиции, условно говоря, либеральной
Общим для идейных коммунистов и столь же идейных антикоммунистов стало отрицание той роли, которую сыграли в разрушении России как думские деятели либерального толка, так и мнящие себя монархистами аристократы. Коммунистам такая схема оказалась весьма кстати: умолчав и преуменьшив роль «Февраля», вырастает значение «Октября». Да и либералам-эмигрантам такая схема тоже оказалась кстати: демонизировав Распутина и большевиков, нарисовав и утвердив в сознании портрет «слабого царя», удалось надолго поддерживать впечатление о том, что «родзянки и юсуповы» не при чем…
Тем не менее, значительная часть эмиграции, особенно югославская ее часть, осознавала многое. И вот, желая опровергнуть убеждение, что «убийство Распутина называют «первым выстрелом революции», толчком и сигналом к перевороту», в середине 1920-х князь Юсупов публикует свои воспоминания.
«После всех моих встреч с Распутиным, всего виденного и слышанного мною я окончательно убедился, что в нем скрыто все зло и главная причина всех несчастий России: не будет Распутина, не будет и той сатанинской силы, в руки которой попали государь и императрица. Казалось, сама судьба свела меня с этим человеком, чтобы я собственными глазами увидел, какую роль он играет, куда ведет нас всех его ничем не ограниченное влияние.
Чего еще было ждать?
Можно ли было щадить Распутина, который губил Россию и династию, который своим предательством увеличивал количество жертв на войне?
Есть ли хоть один честный человек, который не пожелал бы искренне его погибели?
Следовательно, вопрос состоял уже не в том, нужно ли было вообще уничтожить Распутина, а только в том, мог ли именно я брать на себя эту ответственность?
И я ее взял
<…> После долгих обсуждений мы пришли к заключению, что в вопросе, касающемся судьбы России, не должно быть места никаким соображениям и переживаниям личного характера и что все мои нравственные тревоги и угрызения совести должны отойти на второй план».
Реакция на убийство
Тотчас после убийства, члены Императорской семьи проявили невиданную суетливость, всячески подталкивая Великого Князя Александра Михайловича к тому, чтобы он заступился перед Государем за высокопоставленных убийц Распутина.
«Они бегал взад и вперёд, совещались, сплетничали и написали Ники преглупое письмо. Всё это имело такой вид, как будто они ожидали, что Император Всероссийский наградит своих родных за содеянное ими тяжкое преступление!
– Ты какой-то странный, Сандро! Ты не сознаёшь, что Феликс и Дмитрий спасли Россию!
Они называли меня странным, потому что я не мог забыть о том, что Ники, как верховный судья над своими подданными, был обязан наказать убийц, и в особенности, если они были членами его семьи.
Я молил Бога, чтобы Ники встретил меня сурово.
Меня ожидало разочарование. Он обнял меня и стал со мной разговаривать с преувеличенной добротой. Он меня знал слишком хорошо, чтобы не понимать, что все мои симпатии были на его стороне и только мой долг отца по отношению к Ирине заставил меня приехать в Царское Село.
Я принёс защитительную, полную убеждения речь. Я просил Государя смотреть на Феликса и Дмитрия Павловича не как на обыкновенных убийц, а как на патриотов, пошедших по ложному пути и вдохновлённых желанием спасти родину.
– Ты очень хорошо говоришь, – сказал Государь, помолчав, – но ведь ты согласишься с тем, что никто – будь он Великий Князь или же простой мужик – не имеет права убивать».
Известие об убийстве Распутина было встречено в буквальном смысле слова ликованием. «То было воскресенье. Некоторые хозяйки «принимали». Некоторых визитеров встречали поцелуями, как на Пасху. Передали, что во дворце Дмитрия Павловича веселятся, поют, играют.
<…> Офицерство в Ставке ликует. В столовой потребовали шампанского. Кричали ура.
<…> За исключением Их Величеств и их детей, вся Царская фамилия встретила повсюду известие об убийстве Распутина с радостью. В убийстве увидели избавление России от величайшего зла. На убийство смотрели, как на большой патриотический акт.
Даже умудренная большими годами вдовствующая Императрица Мария Федоровна, по словам Вел. Кн. Александра Михайловича, который первый сказал Ее Величеству об убийстве, реагировала так:
– Слава Богу, Распутин убран с дороги. Но нас ожидают теперь еще большие несчастья…».
И эта эйфория характерна была не для одной только великосветской публики.
«В салонах, в магазинах, в кафе открыто заявляют, что «немка» губит Россию и что ее надо запереть на замок, как сумасшедшую. Об императоре не стесняются говорить, что он хорошо бы сделал, если б подумал об участи Павла I. <…>
Графиня Р., проведшая три дня в Москве, где она заказывала себе платья у известной портнихи Ломановой, подтверждает то, что мне недавно сообщали о раздражении москвичей против царской фамилии:
– Я ежедневно обедала, – говорит она, – в различных кругах. Повсюду сплошной крик возмущения. Если бы царь показался в настоящее время на Красной площади, его встретили бы свистками. А царицу разорвали бы на куски. Великая княгиня такая добрая, сострадательная, чистая не решается больше выходить из своего монастыря. Рабочие обвиняют ее в том, что она морит народ голодом… Во всех классах общества чувствуется дыхание революции… ».
Повсеместно весть об убийстве Распутина воспринималась «как свидетельство начала существенного очищения политической атмосферы. Люди думали, что это убийство устранит одну из основных причин возникновения всевозможных абсурдных россказней, сеявших в народе смуту. В действительности же произошло обратное. Случилось так, что убийство «старца» послужило толчком к возникновению ещё больших внутренних волнений и к более широкому распространению всякого рода нелепых слухов, связанных с его именем».
«Убийство, как действие предметное, было замечено куда шире того круга, который считался общественным мнением, – среди рабочих, солдат и даже крестьян. А участие в убийстве двух членов династии толкало на вывод, что слухи о Распутине и царице верны, что вот даже великие князья вынуждены мстить за честь Государя. А безнаказанность убийц была очень замечена и обернулась тёмным истолкованием: либо о полной правоте убийц, либо что наверху правды не сыщешь, и вот государевы родственники убили единственного мужика, какому удалось туда пробраться».
«Для мужиков Распутин стал мучеником. Он был из народа; он доводил до царя голос народа; он защищал народ против придворных: и вот придворные его убили. Вот что повторяется во всех избах».
«Так убийство Распутина оказалось не жестом, охраняющим монархию, но первым выстрелом революции, первым реальным шагом революции – наряду с земгоровскими съездами в тех же днях декабря.
Распутина не стало, а недовольство брызжело – и значит на кого теперь, если не на царя?»
«Но Юсуповы и компания не окончили своего дела».
Накануне возвращения из Ставки в Царское Село, Государь получил телеграмму от Царицы в которой говорилось:
«Есть опасение, что эти два мальчика затевают еще нечто ужасное».
«Через несколько дней Государь принёс в комнату Императрицы перехваченное Министерством внутренних Дел письмо княгини Юсуповой, адресованное Великой княжне Ксении Александровне. Вкратце содержание письма было следующее: «Она (Юсупова), как мать, конечно, грустит о положении своего сына, но «Сандро» (Вел.кн. Александр Михайлович) спас всё положение; она только сожалела, что в тот день они не довели своего дела до конца и не убрали всех, кого следует… Теперь остаётся только ЕЁ (большими буквами) запереть»…»
На основании данных перлюстрации Министром Внутренних Дел Протопоповым был сделан подробный доклад Их Величествам
«Он доложил, что о готовившемся убийстве знали многие. Что молодых энтузиастов подталкивали на убийство люди пожилые, с положением, люди, которых знала Царская семья. Что говорилось об устранении не только Распутина, но и А. А. Вырубовой и даже самой Императрицы. Министр представил две телеграммы Вел. Кн. Елизаветы Федоровны. Одна гласила:
«Москва. 18 декабря 9 ч. 38 м. Великому Князю Димитрию Павловичу. Петроград. – Только что вернулась вчера поздно вечером, проведя неделю в Сарове и Дивееве, молясь за вас всех дорогих. Прошу дать мне письмом подробности событий. Да укрепит Бог Феликса после патриотического акта, им исполненного. Елла».
Вторая телеграмма:
«Москва. 18 декабря. 8 часов 52 м. Княгине Юсуповой. Кореиз. Все мои глубокие и горячие молитвы окружают вас всех за патриотический акт вашего дорогого сына. Да хранит вас Бог. Вернулась из Сарова и Дивеева, где провела в молитвах десять дней. Елизавета».
Представил копию письма княгини Юсуповой, матери, к сыну от 25 ноября. 3. H. Юсупова писала:
«…Теперь поздно, без скандала не обойтись, а тогда можно было все спасти, требуя удаления управляющего (т. е. Государя) на все время войны и невмешательства Валиде (т. е., Государыни) в государственные вопросы. И теперь я повторяю, что пока эти два вопроса не будут ликвидированы, ничего не выйдет мирным путем, скажи это дяде Мише, от меня».
Представил министр также и копию письма жены Михаила Владимировича Родзянко к княгине Юсуповой (3. H.) от 1 декабря, в котором была такая фраза
«…Все назначения, перемены, судьбы Думы, мирные переговоры – в руках сумасшедшей немки, Распутина, Вырубовой, Питирима и Протопопова».
<…> Доклад Протопопова, рассказы Императрицы и дам с бесконечными комментариями из Петрограда, ввели Государя в полный курс всех событий истекших дней со всем ужасом их мельчайших гадких житейских подробностей.
Безысходное горе Императрицы охватило Государя тяжелой атмосферой потери как бы близкого человека.
Ожидание же неизбежной катастрофы, нависшей над Государем, сразу при известии о смерти Распутина, здесь, в Царском Селе, сделалось длительно тяжелым.
Атмосфера во дворце была подавляющая.
А. А. Вырубова рассказывала, что Государь не раз повторял тогда:
– «Мне стыдно перед Россией, что руки моих родственников обагрены кровью этого мужика».Государыня же была буквально убита письмами и телеграммами, представленными Протопоповым.
Все, что казалось раньше только гадкими сплетнями, оказалось жестокой правдой. Государыня «плакала горько и безутешно».
Пуришкевич
«Судя по тому немногому, что мне известно, именно присутствие Пуришкевича сообщает драме ее настоящее значение, ее политический интерес», – записал 31 декабря 1916 года посол Французской Республики в России Морис Палеолог в своем Дневнике.
«Великий князь Димитрий – изящный молодой человек, двадцати пяти лет, энергичный пламенный патриот, способный проявить храбрость в бою, но легкомысленный, импульсивный и впутавшийся в эту историю, как мне кажется, сгоряча.
Князь Феликс Юсупов, двадцати восьми лет, одарен живым умом и эстетическими наклонностями; но его дилетантизм слишком увлекается нездоровыми фантазиями, литературными образами Порока и Смерти; боюсь, что он в убийстве Распутина видел прежде всего сценарий, достойный его любимого автора, Оскара Уайльда.
Во всяком случае, своими инстинктами, лицом, манерами он походит скорее на героя «Дориана Грея», чем на Брута или Лорензаччио.
Пуришкевич, которому перевалило за пятьдесят, напротив, человек идеи и действия.
Он поборник православия и самодержавия.
Он с силой и талантом поддерживает тезисы: «царь – самодержец, посланный Богом».
В 1905 г. он был председателем знаменитой реакционной лиги «Союза Русского Народа».
Его участие в убийстве Распутина освещает все поведение крайней правой в последнее время; оно показывает, что сторонники самодержавия, чувствуя, чем им грозят безумства императрицы, решили защищать императора, если понадобится, против его воли».
Пуришкевич Владимир Митрофанович (1870-1920) был в 1906 г. избран депутатом II Государственной Думы и с этого времени вплоть до 1917 года был профессиональным политиком.
До 18 ноября 1916 г. Владимир Митрофанович входил во фракцию правых, был одним из ключевых ораторов, озвучивавших принципиальные вопросы.
Будучи убеждённым монархистом, вступил в ряды Союза Русского Народа (СРН) вскоре после его образования и сразу выдвинулся в число лидеров Союза.
На свои средства (а также на средства, поступаемые в качестве пожертвований), организовал издательство монархической литературы.
Однако постепенно Пуришкевич сосредоточил в своих руках большую власть, что привело к конфликту с другим лидером правых, А. И. Дубровиным.
Столкновение двух лидеров Союза Русского Народа привело к полному разрыву и выходу Пуришкевича осенью 1907 из Союза.
«Впоследствии противники Пуришкевича обвиняли его в том, что, уходя, он выкрал документы Союза.
Сразу после ухода Пуришкевича из СРН А. И. Дубровин упорно молчал, не желая дать повод к кривотолкам.
Вскоре у Пуришкевича в стенах Думы произошла стычка с Милюковым, когда он назвал лидера кадетов подлецом, и, не дождавшись вызова на дуэль, публично назвал его «трусом, врагом Отечества, рабом похотливых желаний еврейской массы».
Кадеты, желая его дискредитировать, пустили слух, что Пуришкевич – вор, стащивший документы у Дубровина…»
Выйдя из состава CРН, Пуришкевич основал в ноябре 1907 Русский Народный Союз им. Михаила Архангела (РНСМА).
Учреждение Союза благословил св. прав. Иоанн Кронштадский.
«Пуришкевич всегда уделял большое внимание внешнеполиическим вопросам.
До 1914 года он был противником сближения России с Англией.
В июне 1909 немецкая газета “Neue Preussische Zeitung” опубликовала его открытое письмо, в котором он протестовал против частых поездок на берега Темзы российских думских либералов, способствовавших сближению России и Англии.
В письме он заявлял о том, что симпатии правых, – на стороне Германии, и основаны они на верности монархическому принципу.
Вместе с тем, Пуришкевич подчеркивал, что «не чувство симпатии к Германии говорит во мне и вызывает строки этого письма, я русский националист до мозга костей и не способен руководствоваться слюнявой сентиментальностью в вопросах исторических судеб моего народа».
В феврале 1910 по докладу Пуришкевича Главная Палата РНСМА приняла постановление, в котором выражался протест по поводу того, как принималась в России делегация французских парламентариев (кадеты произносили едва ли не революционные речи), и предлагалась оригинальная мера, – в случае дальнейшего вмешательства французов в наши внутренние дела, организовать поездку русских монархистов во Францию для пропаганды идей монархизма во Французской Республике.
По инициативе своего лидера РНСМА даже организовал в апреле 1910 специальную комиссию, которая имела цель бороться с систематическим вмешательством иностранцев в наши внутренние дела».
Пуришкевич принимал активнейшее участие в организации торжеств, приуроченных к 300-летию Дома Романовых.
В речи на митинге, встреченной бурей восторга, Пуришкевич, в частности, предложил классификацию врагов патриотического движения, которых он делил на страшных и нестрашных:
«Революционеры, выступающие открыто – не страшны, ибо с открытым врагом знаешь, как себя держать, знаешь, как взяться за него и положить его на лопатки. Зато страшен враг скрытый. Это те, которые, пользуясь своим положением, стараются изобразить нас какой-то дикой бандой хулиганов. Остерегайтесь, поэтому, сановных шаббесгоев». <…>
С началом Первой мировой войны, подчеркивая, что отныне все политические противоречия отброшены, Пуришкевич демонстративно выехал на фронт в составе санитарного поезда А. И. Гучкова.
Вскоре он организовал собственный санитарный отряд, в котором вместе с ним трудилась жена и двое сыновей.
Отряд этот, признанный одним из лучших в армии, Пуришкевич возглавлял до конца войны, нередко бывая в гуще боев.
В связи с нападением Германии на Россию Пуришкевич отказался от своего прежнего германофильства, занял позицию верности союзническому долгу, став англофилом. <…>
Помимо нарочитого англофильства (все правые традиционно склонялись к германофильству, а потому стремились к скорейшему окончанию войны ради сохранения монархического начала как в России, так и в Германии), Пуришкевич выступал также против проведения монархических съездов и совещаний, заявляя, что он приемлет в годы войны только те съезды, которые направлены на помощь армии.
В отличие от всех монархистов, протестовавших против создания в Думе антимонархического Прогрессивного блока, Пуришкевич занял по отношению к Блоку примирительную позицию. <…>
Со второй половины 1915 Пуришкевич начал позволять себе выступления с публичной критикой правительства, именно он придумал ядовитое выражение, ставшее крылатым – «министерская чехарда» (9 февраля 1916 после речи Б. В. Штюрмера в Гос. Думе).
Излюбленной темой выступлений Пуришкевича становятся нападки на проживающих в России немцев, среди которых было немало монархистов.
Позиция Пуришкевича сначала вызывала недоумение у рядовых монархистов, а затем и откровенный протест».
Ничего удивительного в этом нет, если принять во внимание то, что по своему мировоззрению Владимир Митрофанович был в первую очередь русским патриотом, а уже потом – монархистом.
И переход в стан оппозиции следует воспринимать не как измену монархизму – ибо Пуришкевич не в республиканцы же подался, – но как демонстрацию отношения к пресловутому «черному блоку», т.е. «распутинцам».
Именно тогда, когда В.М. Пуришкевич «пришел к мне­нию, что деятельность власти, в том числе и верховной, уже не отвечает инте­ресам страны…, он стал, к изумлению многих, превращаться в оппозиционера».
«3 ноября 1916 Пуришкевич был принят Царем, знавшим его, как одного из вождей монархического движения.
Этим воспользовался великий Князь Георгий Михайлович и другие участники антидинастического заговора, которые добивались удаления Б. В. Штюрмера с поста премьер-министра и министра иностранных дел, и, рассчитывая через посредство Пуришкевича, воспользовавшись доверием к нему Николая II, создать у Государя впечатление, что Штюрмером недовольны даже монархисты. Интрига достигла цели, скоро Штюрмер был отправлен в отставку».
Сам Пуришкевич описывает этот случай следующим образом:
«Помню, как сейчас, перед обедом блестящую и шумливую толпу великих князей и генералов, поджидавших вместе со мною выхода Государя к столу и делившихся впечатлениями военных событий и событий внутренней жизни России. Один за другим они подходили и заговаривали со мною: Вы делаете доклад Царю? Вы будете освещать ему положение дел? Скажите ему о Штюрмере. Укажите на пагубную роль Распутина. Обратите его внимание на разлагающее влияние того и другого на страну. Не жалейте красок. Государь вам верит, и ваши слова могут оказать на него соответствующее впечатление.
Слушаюсь, Ваше Высочество! Хорошо, генерал!- отвечал я то одному, то другому – направо и налево, а в душе у меня становилось с каждым мгновением все тяжелее и печальнее: как, думал я, неужели мне, проводящему всю войну на фронте и живущему одними только военными интересами наших армий, приходится сказать Государю о том, о чем ежедневно ваш долг говорить ему, ибо вы в курсе всего того, что проделывает Распутин и его присные над Россией, прикрываясь именем Государя и убивая любовь и уважение к нему в глазах народа.
Почему вы молчите? Вы, ежедневно видящие Государя, имеющие доступ к нему, ему близкие. Почему толкаете на путь откровений меня, приглашенного Царем для других целей и столь далекого сейчас от событий внутренней жизни России и от политики, которую проводят в ней калифы на час, ее появляющиеся и лопающиеся, как мыльные пузыри, бездарные министры.
«Трусы!»- думал я тогда, «Трусы!»- убежденно повторяю я и сейчас.
Жалкие себялюбцы, все получившие от Царя, а неспособные даже оградить его от последствий того пагубного тумана, который застлал его духовные очи и лишил его возможности в чаду придворной лести и правительственной лжи правильно разбираться в истинных настроениях его встревоженного народа».
19 ноября 1916 года Пуришкевич окончательно перешел границу и очутился в лагере врагов Самодержавия.
Именно в этот день с трибуны Государственной Думы Пуришкевич обрушился с пламенной речью на «темные силы, позорящие Россию».
В это самое время Юсупов, давно замышлявший убийство Г. Е. Распутина, уже отказался от привлечения к акту наемных убийц, и решил искать исполнителей уничтожения Распутина среди тех, кто будет готов пойти на такой шаг по идейным соображениям.
Вот, как о принятии этого решения Юсуповым пишет автор небезызвестного обличительного памфлета про «безумного шофера» Василий Алексеевич Маклаков (1869-1957):
«Юсупов с некоторым недоумением ответил, что не предполагает сделать это убийство сам; если бы он, почти член Императорской фамилии, это сделал, то это в сущности уже революция; но он рассчитывает, что те революционеры, которые не раз жертвовали жизнью для убийства министров, не могут не понять, что ни один министр не причинил России столько вреда, сколько ей принес зла Распутин. Я указал ему, что как раз революционеры не станут трогать Распутина; революционеры – враги самого режима, и Распутин оказывает им, революционерам, несравненную услугу; никто из них не тронет того, кто пошатнул в России обаяние монархии.
Тогда Юсупов сказал, что если на это не пойдут идейные революционеры, то, может быть, можно было бы найти людей, которые бы это сделали за деньги. Я указал ему, что это было бы величайшей неосторожностью и что я, раз он ко мне обратился, могу дать ему один совет – никогда об этом ни с кем не говорить; он, очень может быть, найдет человека, который за деньги согласится убить Распутина, но такой человек очень скоро поймет, что ему выгоднее шантажировать Юсупова, чем убивать Распутина, что этим он отдаст себя всецело в его руки и себя скомпрометирует.
На этом у нас довольно скоро разговор закончился. Когда Юсупов уходил от меня, я сказал ему, что поддерживаю свой совет не обращаться к людям, которые бы стали делать это из корысти, но что если он еще хочет когда-либо поговорить со мной на эту тему, я к его услугам».
Итак, Юсупов принялся на поиски того, готов будет воспринять убийство Распутина в качестве подвига, призванного спасти Россию…
И когда Пуришкевич воскликнул перед взволнованной аудиторией:
«Встаньте, господа министры, поезжайте в Ставку, бросьтесь к ногам царя, имейте мужество сказать ему, что растет народный гнев и что не должен темный мужик дальше править Россией»… Юсупов затрепетал от сильного волнения. Г-жа П., сидевшая возле него, видела, как он побледнел и задрожал».
Феликс Юсупов нашел именно того, кого он искал:
«Те, которые так горячо говорили против «старца», не могут не разделять моих соображений, не могут не одобрить моего намерения. Я верил, что они мне помогут».
«Политический мертвец» становится «застрельщиком революции»
В своем Дневнике Владимир Митрофанович запишет следующее:
«Сегодня я провел день глубочайших душевных переживаний. За много лет впервые я испытал чувство нравственного удовлетворения и сознания честно и мужественно выполненного долга: я говорил в Государственной думе о современном состоянии России; я обратился к правительству с требованием открыть Государю истину на положение вещей и без ужимок лукавых царедворцев предупредить Монарха о грозящей России опасности со стороны темных сил, коими кишит русский тыл,- сил, готовых использовать и переложить на Царя ответственность за малейшую ошибку, неудачу и промах его правительства в делах внутреннего управления в эти бесконечно тяжелые годы бранных испытаний, ниспосланных России Всевышним.
А мало ли этих ошибок, когда правительство наше все сплошь калейдоскоп бездарности, эгоизма, погони за карьерой; лиц, забывших о родине и помнящих только о своих интересах, живущих одним лишь сегодняшним днем.
Как мне бесконечно жаль Государя, вечно мятущегося в поисках людей, способных занять место у кормила власти, и не находящего таковых; и как жалки мне те, которые, не взвешивая своих сил и опыта в это ответственное время, дерзают соглашаться занимать посты управления, движимые честолюбием и не проникнутые сознанием ответственности за каждый свой шаг на занимаемых постах.
В течение двух с половиной лет войны я был политическим мертвецом: я молчал; и в дни случайных наездов в Петроград, посещая Государственную думу, сидел на заседаниях ее простым зрителем, человеком без всякой политической окраски. Я полагал, как и полагаю сейчас, что все домашние распри должны быть забыты в минуты войны, что все партийные оттенки должны быть затушеваны в интересах того великого общего дела, которого требует от всех своих граждан, по призыву Царя, многострадальная Россия; и только сегодня, да, только сегодня, я позволил себе нарушить мой обет молчания и нарушил его не для политической борьбы, не для сведения счетов с партиями других убеждений, а только для того, чтобы дать возможность докатиться к подножию трона тем думам русских народных масс и той горечи обиды великого русского фронта, которые накопляются и растут с каждым днем на всем протяжении России, не видящей исхода из положения, в которое ее поставили царские министры, обратившиеся в марионеток, нити от коих прочно забрал в руки Григорий Распутин и Императрица Александра Федоровна, этот злой гений России и Царя, оставшаяся немкой на русском престоле и чуждая стране и народу, которые должны были стать для нее предметом забот, любви и попечения».
Вовлечение Пуришкевича в заговор произошло следующим образом:
На следующий день Юсупов дозвонился до Пуришкевича, который с самого утра принимал поздравления по телефону, и сумел заинтриговать собеседника своим предложением. 21 ноября, ровно в 9 ч. утра, к Пуришкевичу приехал князь Юсупов. Молодой аристократ понравился хозяину дома «и внешностью, в которой сквозит непередаваемое изящество и порода, и, главным образом, духовной выдержкой. Это, очевидно, человек большой воли и характера, качества, мало присущие русским людям, в особенности аристократической среды.
«Ваша речь не принесет тех результатов, которые вы ожидаете»,- заявил он мне сразу. «Государь не любит, когда давят на его волю, и значение Распутина, надо думать, не только не уменьшится, но, наоборот, окрепнет, благодаря его безраздельному влиянию на Алексавдру Федоровну, управляющую фактически сейчас государством, ибо Государь занят в ставке военными операциями».
«Что же делать?»- заметил я. Он загадочно улыбнулся и, пристально посмотрев мне в глаза немигающим взглядом, процедил сквозь зубы: «Устранить Распутина». Я засмеялся.
«Хорошо сказать,- заметил я,- а кто возьмется за это, когда в России нет решительных людей, а правительство, которое могло бы это выполнить само и выполнить искусно, держится Распутиным и бережет его как зеницу ока».
«Да,- ответил Юсупов,- на правительство рассчитывать нельзя, а люди все-таки в России найдутся». – «Вы думаете?» – «Я в этом уверен! И один из них перед вами». Я вскочил и зашагал по комнате».
Согласно версии, изложенной Палеологом, Юсупов, взявши слово сохранить разговор в тайне, поведал Пуришкевичу о том, что задавшись целью проедать об интригах, которые затеваются при Дворе, этот молодой аристократ «не останавливался ни перед какой лестью, чтоб снискать доверие Распутина. Ему это чудесно удалось, так как он только что узнал от самого «старца», что сторонники царицы готовятся свергнуть Николая II, что императором будет объявлен царевич Алексей под регентством матери и что первым актом нового царствования будет предложение мира германским империям.
Затем видя, что его собеседник ошеломлен этим разоблачением, он открыл ему свой проект убить Распутина и заключил: «Я хотел бы иметь возможность рассчитывать на вас, Владимир Митрофанович, чтобы освободить Россию от страшного кошмара, в котором она мечется». Пуришкевич, у которого пылкое сердце и скорая воля, с восторгом согласился, В один момент составили они программу засады и установили для выполнения ее дату: 29 декабря (н.ст. – П.Т.)».
Согласно записям Дневника Пуришкевича всё обстояло несколько иначе, но, в данном случае, это не столь важно. Мемуарная литература – жанр специфический. И в данном случае важна не точность изложения хода заговора и обстоятельств убийства Г. Е. Распутина (различные версии которых публиковались не раз), но фиксация тех настроений, которые переполняли людей, искреннее почитающих себя монархистами. И не просто фиксация – как в дневнике Пуришкевича, но и интерпретация в контексте того «распутинского мифа», который – в числе прочих публикаций – будет взращиваться, в том числе, и на записях Палеолога и Юсупова:
«Наше время напоминает страницы царствования Павла Петровича: никто не может быть уверен в завтрашнем дне, и люда, взысканные милостью сегодня, завтра могут очутиться на улице.
Я не в состоянии без боли видеть все это и мысленно задаю себе вопрос: «Неужели Государь не в силах заточить в монастырь женщину, которая губит Его и Россию, являясь злым гением русского народа и династии Романовых. Неужели Государь не видит, куда она толкает нас? Как дискредитирует она монархический принцип и позорит самое себя, будучи, в чем я уверен, чистой в отношениях своих к Распутину, который сумел околдовать ее лишь на религиозной почве». А что говорят! «Царь с Егорием, а Царица с Григорием»- вот что собственными ушами я слышал вчера в группе молодых солдат, проезжая по Загородному, мимо казарм Семеновского полка. Каково это слышать нам, монархистам, а можно ли наказать пошляка, балагура, говорящего вслух о том, что молча с горечью наблюдают все.
Боже мой! чем бы я ни занимался, где бы я ни был, с кем бы я ни был, о чем бы я ни говорил,- червем точит меня мысль везде и всюду: жив он – этот позор России, каждый час можно ожидать какой-либо новой неожиданности, каждый день он марает все более и более Царя и его семью. Уже грязная клевета черни касается на этой почве чистых и непорочных Великих Княжен – Царских дочерей, а этот гад, этот хлыст забирает что день, то больше и больше силы, назначая и смещая русских сановников и обделывая через шарлатанов вроде Симоновича и князя Михаила Андронникова свои грязные денежные дела.
Все то чистое и честное, что по временам дерзает возвысить свой голос у царского трона против него, подвергается немедленной немилости и опале. Нет того административного поста, как бы высок он ни был, который гарантировал бы безопасность вельмож, дерзнувшее указать Царю на недопустимость дальнейшего влияния Распутина на ход русской политики и государственных дел. <…>
Что ждет нас завтра? Вот вопрос, который вправе поднять всякий, мало-мальский вдумывающийся в причину той политической абракадабры, которая царит сейчас в России. Я лично впереди просвета не вижу никакого, ибо воля Государя скована, а при этом условии не может быть никакой устойчивости в политическом курсе…».
В ночь с 16 на 17 декабря Пуришкевич сделал следующий – после своей думской речи – шаг. Теперь, соучаствуя в убийстве Г. Е. Распутина, он уже не только словом, но и делом принял участие в свержении Монархии.
«Судя по показаниям, которые дал в 1931 ОГПУ Ф. С. Житков (один из солдат, привлечённых заговорщиками для заметания следов убийства), сам Пуришкевич прекрасно понимал суть убийства Распутина, ибо он говорил солдату, что «это первая пуля революции».
В январе 1917 появились даже слухи, что Пуришкевич стал руководителем некоей «национальной партии», которая предполагала «путем дворцового переворота» «спасти Россию от революции и позорного мира». <…> Пуришкевич осмелился вернуться в столицу только в начале февраля. 7-8 февраля 1917 он провел заседание Главной палаты РНСМА, на котором, по его настоянию, было принято решение, осуждающее планировавшийся монархический съезд, а членам Союза, которые осмелятся принять в нём участие, Главная Палата грозила исключением
Причины измены Пуришкевича правому делу следует искать, прежде всего, в особенностях его характера. Многие, знавшие его близко монархисты, подмечали некоторые черты, на которых можно было «играть». <…>
Самое обстоятельное и убедительное объяснение измены Пуришкевича дал его соратник по РНСМА Ф. В. Винберг. Он писал:
«Талантливый, блестяще даровитый, редко образованный и начитанный, большого ума и больших творческих способностей, одинакового со мной, как мне не только казалось, но как действительно тогда и было, политического склада мыслей, Владимир Митрофанович мне очень нравился, и я был горячим его сторонником». Однако он «был чрезмерно обуян личными чувствами, как то – надменным самомнением, любовью к популярности и стремлением к исключительному преобладанию над всеми другими, большой пристрастностью и нетерпимостью к чужим мнениям, а потому и неуживчивостью характера, склонностью, под влиянием своих увлечений и чувств, не разбираться в средствах для достижения целей, и недостаточно обдуманно и осторожно относиться к тем или другим действиям своим».
В своем безграничном самомнении Пуришкевич, по словам Винберга, особенно возненавидел Государыню Императрицу Александру Федоровну за то, что Она, по его мнению, недостаточно ценила и превозносила деятельность «гениального Пуришкевича» по организации санитарных поездов. Был Пуришкевич обижен и на Государя. Николай II 20 ноября 1915 согласился на награждение октябриста Гучкова орденом св. Владимира 3-й степени с мечами «за выдающиеся труды» по руководству учреждениями Красного креста «под огнем неприятеля», а двумя днями позже на докладе о награждении Пуришкевича мечами к уже имеющемуся у него ордену св. Владимира начертал: «Нет». И хотя, как видно на фотографиях Пуришкевича, мечи к ордену он всё-таки со временем получил, но нанесенную ему обиду, Государю, похоже, не простил».
Впрочем, не хотелось бы разговор о трагической судьбе Владимира Митрофановича Пуришкевича, о значении «первого выстрела революции» заканчивать на такой ноте, будто перед нами некое мстительное ничтожество типа наших горе-либералов.
В Дневнике Пуришкевича мы явственно ощущаем то смешение чувств, которое накрывает человека, принявшего тяжкий грех на свою душу. И никакие помыслы «о высоком» не могут исцелить страданий нераскаянного убийцы.
«Боже мой! Как темно грядущее в эти тяжелые годы ниспосланных нам рукою Всевышнего бранных испытаний!
Вынесем ли мы всю тяжесть бремени духовной непогоды или обессилим и, уставшие и измученные, веру в себя потерявшие, утратим и то место в мире, которое занимали мы в течение многих веков нашего исторического существования?
Кто скажет? кто ответит? кто сдернет завесу и рассеет туман, застилающий грядущие дали?
Великий ли народ, способный в русле национальной реки пробивать себе путь вперед, поглощая в водах своих другие племена и мелкие народы, или? или для нас все кончено, и мы, изжившиеся, измельчавшие и растленные ходом времени, обречены стать лишь ареною борьбы между собою других племен, других народов, почитающих славянство низшею расою, способною лишь утучнять чужие поля стран, шествующих по костям его к свету, к знанию и к мировому господству, коего нам достичь судьбой не дано?!
Кто скажет? кто ответит? кто предречет поток событий в густом молочном тумане просыпающегося дня?..»
Незадолго перед кончиной Пуришкевич напишет следующие строки:
«Русское имя покрылось позором,
Царство растерзано адским раздором,
Кровью залита вся наша страна…
Боже наш, в том есть и наша вина.
Каемся мы в эти страшные дни…
Боже, Царя нам верни!
Это стихотворение можно рассматривать, как политическое покаяние Пуришкевича».
Но сделанного не воротишь.
Ю. С. Карцов, бывший соратник Владимира Митрофановича по Союзу Михаила Архангела, вынес о своем бывшем партийном лидере такое заключительное суждение-эпитафию:
«Совершенно искренно желал он подавить революцию и спасти монархию. Но воля ему изменила, и намерения его разошлись с действиями. Примкнув к распространившемуся в армии революционному движению, выступил он обличителем и гонителем Царя и его приближенных. Обагрив руки в крови Распутина, воображая – [что] он ее спасает, нанес он монархии решительный удар. Вместо того, чтобы тушить пожар, подлив в него масла, разжег он его еще больше. <…> Богато одаренный, не расцвел он, не принес плода, и воспоминание о нем неразрывно у меня связано с чувством глубокого разочарования. <…> Стойкостью убеждений он не отличался и гнулся на обе стороны: перед властью и перед общественным мнением. Деятельность его была шумлива, поверхностна и бесплодна. России он не спас, а, наоборот, толкнул ее в пропасть» .
«Продиктованное любовью к родине, наивно задуманное с целью спасения России, плохо и несерьёзно продуманное, выполненное же гадко и аморально, это убийство явилось не спасением России, а началом ее гибели. Стрельба по Распутину явилась первым выстрелом русской революции и даже больше. По словам поэта Блока: «пуля, прикончившая Распутина, попала в самое сердце царствующей династии». Поэт был прав, но он не договорил всей истины.
Та пуля не только убила Царя и его семью и многих членов династии, но убила и весь политический и социальный строй императорской России и нанесла глубочайшую и тяжелую рану нашей Родине».
P.S.
Великий князь Дмитрий никогда в течение своей последующей жизни не обсуждал убийства Г. Е. Распутина-Нового даже с близкими ему людьми.
Владимир Митрофанович Пуришкевич, несомненно, раскаялся в совершенном им злодеянии, прекрасно осознавая то, «застрельщиком» чего он оказался.
Бог весть: возможно, он принес и церковное покаяние.
Князь Феликс Юсупов не просто не собирался каяться в совершении «первого выстрела революции», но, оказавшись вне пределов досягаемости мифических «людей Распутина», которых он панически боялся, бравировал тем, что его никогда не мучают угрызения совести. Ибо он всего лишь «убил собаку».
В данном случае речь идет отнюдь не об одной лишь фигуре речи.
Юсупов – не чуждый, кстати говоря, оккультизму – намекал на ритуальный характер как самого убийства, так и последовавшего после революции осквернения праха.
На месте сожжения праха Распутина была оставлена надпись:
«Hier ist der Hund begraben».
(«Вот где собака зарыта»).
И если для Палеолога, как мы помним, «именно присутствие Пуришкевича сообщает драме ее настоящее значение, ее политический интерес». То для человека, пытающегося постигнуть духовный смысл революции, именно присутствие содомита и оккультиста Юсупова сообщает драме её подлинное значение.
Много говорится о демонической подоплеке того, что свершилось после Октября, но как же мало – о столь же оккультно-магических делах, творившихся накануне Февраля.
Высшее общество рукоплескало человеку, которого даже мягко говоря малодуховные люди считали глубоко порочным. Разве мог Господь попустить, чтобы внешне православным государством властвовали Феликс Феликсович да Димитрий Павлович!? Нет. Уж лучше – явное, неприкрытое падение. Лучше уж Феликс Эдмундович да Лаврентий Павлович. От открытого зла можно отвратиться, а как восстать против зла, замаскированного «монархизмом»?
И как страшно осознавать то, что творившиеся накануне Февраля преступления, имевшие мистическую подоплёку, совершали не представители неких человеконенавистнических сект иудаизма, а наши домашние оккультисты. Вполне русские и даже как бы монархически настроенные.
И подручными у них оказались вовсе не швондеры с шариковыми, а русские патриоты, искренне желавшие «как лучше».
Но что такое это «как лучше» для души, которая ослеплена прелестью внешне красивой идеи! Что такое это «как лучше» для души, которая порабощенной духами злобы поднебесной.
Здесь и «зарыта собака» сути и смысла постигших нас в ХХ веке несчастий.
Благими намерениями…
Павел Тихомиров
Далее http://www.pokaianie.ru/guestbook/

НАСЛЕДНИК НЕБЕСНОГО ПРЕСТОЛА

170151_600

В день памяти святого мученика Цесаревича Алексея Николаевича

В этот день в 12 августа по н.с. 1904 г. родился св. мч. Цесаревич Алексей Николаевич. Долгожданный Наследник Престола был последним, пятым ребенком Царской четы и самым желанным – «вымоленным». Летом 1903 г. Царь Николай II с Царицей Александрой Феодоровной присутствовали на Саровских торжествах, но они вели себя как простые богомольцы, горячо молились преп. Серафиму о даровании им сына. Молитва их сливалась с пламенной молитвой народа. Ровно через год 12 августа 1904 г. родился Царевич Алексей и стал любимцем всей семьи. Ребенок родился крепким, здоровым, «с густыми золотыми волосами и большими синими глазами». Однако вскоре радость омрачилась известием, что у Царевича была неизлечимая болезнь – гемофилия, которая постоянно угрожала его жизни. Даже когда удавалось контролировать внешние кровотечения и уберечь мальчика от малейших царапин, которые могли быть фатальными, ничего нельзя было сделать с внутренними кровоизлияниями – они вызывали мучительные боли в костях и суставах. Это потребовало от семьи огромного напряжения душевных и физических сил, безграничной веры и смирения. Во время обострения болезни в 1912 г. врачи вынесли мальчику безнадежный приговор, однако Государь на вопросы о здоровье Царевиче смиренно отвечал: «Надеемся на Бога».

Наследник был необыкновенно красивый и умный ребенок с открытой душой, на его тонком лице были заметны следы физических страданий. Государыня научила сына молиться: ровно в 9 часов вечера он поднимался с Матерью в свою комнату, читал громко молитвы и ложился спать, осененный ее крестным знаменем. Близко знавшие, Царскую Семью лица отмечали благородство характера Царевича, его доброту и отзывчивость. «В душе этого ребенка не заложено ни одной порочной черты», – говорил один из его учителей. «Алексей был очень ласковый мальчик. Природа наделила его проницательным умом. Он был чувствителен к страданиям других, потому что сам так много страдал. Но постоянный надзор раздражал и унижал его. Боясь, что мальчик начнет хитрить и обманывать, чтобы ускользнуть от постоянного надзора опекуна, я попросил для Алексея больше свободы для выработки внутренней дисциплины и самоконтроля у мальчика». Фрейлина Императрицы А. А. Вырубова отмечала, что «частые страдания и невольное самопожертвование развили в характере Алексея Николаевича жалость ко всем, кто был болен, а также удивительное уважение к Матери и всем старшим». Наследник питал глубокую привязанность и благоговение к своему державному Отцу и считал дни, проведенные при Николае II в ставке в Могилеве, счастливейшим временем.

Будущий Император Он был чужд заносчивости и гордости, запросто играл с детьми своего дядьки-матроса, при этом Алексей рано узнал, что он – будущий Царь и, бывая в обществе знатных и приближенных к Государю лиц, у него появлялось сознание своей царственности. Однажды, когда он играл с Великими княжнами, ему сообщили, что он во дворец пришли офицеры его подшефного полка и просят разрешения повидаться с Цесаревичем. Шестилетний Наследник, оставив возню с сестрами, с серьезным видом сказал: «Девицы, уйдите, у Наследника будет прием». Случалось, что даже в дни болезни Наследнику приходилось присутствовать на официальных церемониях и тогда на блестящем параде, среди сильных и здоровых людей, Цесаревича проносил мимо рядов войск на руках самый рослый и могучий казак. Учитель Пьер Жильяр описал поведение 13-летнего Наследника при известии о падении монархии: «Но кто же будет Императором? – “Я не знаю, теперь – никто”… Ни одного слова о себе, ни одного намека на свои права как Наследника. Он густо покраснел и волнуется. После нескольких минут молчания он говорит: ” Если больше нет Императора, кто же будет управлять Россией?” Лишний раз я поражаюсь скромностью и великодушием этого ребенка».

Царевичу Алексею не суждено было стать Царем и прославить величие Русской Державы, которую он так горячо любил. Однако всей своей короткой и до последнего вздоха необыкновенно светлой и скорбной жизнью, он смог прославить величие и красоту христианской души, с юных лет восходящей к Богу по крестному пути, и, приняв мученический венец, ныне молится за нас у Престола Божия в сонме новомучеников Православной Церкви. «Россия день за днем»

МОЛИТВА ЦАРСТВЕННЫМ СТРАСТОТЕРПТЦАМ

О, святый страстотерпче царю мучениче Николае! Господь тя избра помазанника Своего, во еже милостивно и право судити людем твоим и хранителем Церкве Православныя быти. Сего ради со страхом Божиим царское служение и о душах попечение совершал еси. Господь же, испытуя тя, яко Иова Многострадальнаго, попусти ти поношения, скорби горькия, измену, предательство, ближних отчуждение и в душевных муках земнаго царства оставление. Вся сия ради блага России, яко верный сын ея, претерпев, и, яко истинный раб Христов, мученическую кончину прием, Небеснаго Царства достигл еси, идеже наслаждаешися Вышния славы у Престола всех Царя, купно со святою супружницею твоею царицею Александрою и царственными чады Алексием, Ольгою, Татианою, Мариею и Анастасиею. Ныне, имея дерзновение велие у Христа Царя, моли, да простит Господь грех отступления народа нашего и подаст грехов прощение и на всякую добродетель наставит нас, да стяжим смирение, кротость и любовь и сподобимся Небеснаго Царствия, идеже купно с тобою и всеми святыми новомученики и исповедники Российскими прославим Отца и Сына и Святаго Духа, ныне и присно и во веки веков. Аминь.

Далее http://www.pokaianie.ru/guestbook/