ПРОРОЧЕСТВА МОНАХА АВЕЛЯ

x_c0c79087

Авель Вещий. Предсказания и пророчества монаха Авеля

 

М.Ф. Герингер, урожд. Аделунг, обер-камерфрау Императрицы Александры Феодоровны:

“В Гатчинском дворце, постоянном местопребывании Императора Павла I, когда он был Наследником, в анфиладе зал была одна небольшая зала, и в ней посередине на пьедестале стоял довольно большой узорчатый ларец с затейливыми украшениями.

Ларец был заперт на ключ и опечатан.

Вокруг ларца на четырех столбиках, на кольцах, был протянут толстый красный шелковый шнур, преграждавший к нему доступ зрителю.

Было известно, что в этом ларце хранится нечто, что было положено вдовой Павла I, Императрицей Марией Феодоровной, и что ею было завещано открыть ларец и вынуть в нем хранящееся только тогда, когда исполнится сто лет со дня кончины Императора Павла I, и притом только тому, кто в тот год будет занимать Царский Престол в России.

Павел Петрович скончался в ночь с 11 на 12 марта 1801 года.

Государю Николаю Александровичу и выпал, таким образом, жребий вскрыть таинственный ларец и узнать, что в нем столь тщательно и таинственно охранялось от всяких, не исключая и царственных взоров.

 

 

 

В утро 12 марта 1901 года <….> и Государь и Государыня были очень оживленны и веселы, собираясь из Царскосельского Александровского дворца ехать в Гатчину вскрывать вековую тайну.

К этой поездке они готовились как к праздничной интересной прогулке, обещавшей им доставить незаурядное развлечение.

Поехали они веселы, но возвратились задумчивые и печальные, и о том, что обрели они в этом ларце, никому <….> ничего не сказали.

После этой поездки <…> Государь стал поминать о 1918 годе как о роковом годе и для него лично, и для Династии”.

 

 

 

 

 

 

 

В статье “Таинственное в жизни Государя Императора Николая II-го” ее автор А. Д. Хмелевский писал:

“Императору Павлу I Петровичу монах-прозорливец Авель сделал предсказание “о судьбах державы Российской”, включительно до правнука его, каковым и являлся Император Николай II.

Это пророческое предсказание было вложено в конверт с наложением личной печати Императора Павла I и с его собственноручной надписью:

“Вскрыть потомку нашему в столетний день моей кончины”.

Документ хранился в особой комнате Гатчинского дворца.

Все Государи знали об этом, но никто не дерзнул нарушить волю предка.

11 марта 1901 года, когда исполнилось 100 лет согласно завещанию, Император Николай II с министром двора и лицами свиты прибыл в Гатчинский дворец и, после панихиды по Императоре Павле, вскрыл пакет, откуда он и узнал свою тернистую судьбу.

Об этом пишущий эти строки знал еще в 1905 году”.

 

 

 

 

 

 

 

Сведения о монахе-провидце Авеле приводит С. А. Нилус, ссылаясь на рассказ отца Н. в Оптиной Пустыни 26 июня 1909 г.:

“Во дни великой Екатерины в Соловецком монастыре жил-был монах высокой жизни.

Звали его Авель.

Был он прозорлив, а нравом отличался простейшим, и потому, что открывалось его духовному оку, то он и объявлял во всеуслышание, не заботясь о последствиях.

Пришел час, и стал он пророчествовать: пройдет, мол, такое-то время, и помрет Царица, – и смертью даже указал какою. Как ни далеки Соловки были от Питера, а дошло все-таки вскорости Авелево слово до Тайной канцелярии.

Запрос к настоятелю, а настоятель, недолго думая, Авеля – в сани и в Питер, а в Питере разговор короткий: взяли да и засадили пророка в крепость…

Когда исполнилось в точности Авелево пророчество и узнал о нем новый Государь, Павел Петрович, то, вскоре по восшествии своем на Престол, повелел представить Авеля пред свои царские очи.

Вывели Авеля из крепости и повели к Царю.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

– Твоя, – говорит Царь, – вышла правда. Я тебя милую.

Теперь скажи: что ждет меня и мое царствование?

 

 

 

 

 

 

 

– Царства твоего, – ответил Авель, – будет все равно что ничего: ни ты не будешь рад, ни тебе рады не будут, и помрешь ты не своей смертью.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Не по мысли пришлись Царю Авелевы слова, и пришлось монаху прямо из дворца опять сесть в крепость…

Но след от этого пророчества сохранился в сердце Наследника Престола Александра Павловича.

Когда сбылись и эти слова Авеля, то вновь пришлось ему совершить прежним порядком путешествие из крепости во дворец царский.

 

 

 

 

 

 

 

– Я прощаю тебя, – сказал ему Государь, – только скажи, каково будет мое царствование?

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

– Сожгут твою Москву французы, – ответил Авель и опять из дворца угодил в крепость… Москву сожгли, сходили в Париж, побаловались славой… Опять вспомнили об Авеле и велели дать ему свободу. Потом опять о нем вспомнили, о чем-то хотели вопросить, но Авель, умудренный опытом, и следа по себе не оставил: так и не разыскали пророка <…>

 

 

 

 

 

 

 

Так закончил свою повесть о. Н. о соловецком монахе Авеле.

 

 

 

 

 

 

 

О монахе Авеле у меня записано из других источников следующее:

Монах Авель жил во второй половине XVIII века и в первой XIX.

О нем в исторических материалах сохранилось свидетельство как о прозорливце, предсказавшем крупные государственные события своего времени.

Между прочим, он за десять лет до нашествия французов предсказал занятие ими Москвы.

За это предсказание и за многие другие монах Авель поплатился тюремным заключением.

За всю свою долгую жизнь, – он жил более 80 лет, – Авель просидел за предсказания в тюрьме 21 год.

Во дни Александра I он в Соловецкой тюрьме просидел более 10 лет.

Его знали: Екатерина II, Павел I, Александр I и Николай I.

Они то заключали его в тюрьму за предсказания, то вновь освобождали, желая узнать будущее.

Авель имел многих почитателей между современной ему знатью.

 

 

 

 

 

 

 

Между прочим, он находился в переписке с Параскевой Андреевной Потемкиной.

На одно ее письмо с просьбой открыть ей будущее Авель ответил так: “Сказано, ежели монах Авель станет пророчествовать вслух людям, или кому писать на хартиях, то брать тех людей под секрет и самого Авеля и держать их в тюрьмах или в острогах под крепкою стражею…”

“Я согласился, пишет далее Авель, – ныне лучше ничего не знать, да быть на воле, а нежели знать, да быть в тюрьмах и под неволею”.

Но недолго Авель хранил воздержание и что-то напророчил в царствование Николая Павловича, который, как видно из указа Св. Синода от 27 августа 1826 года, приказал изловить Авеля и заточить “для смирения” в Суздальский Спасо-Евфимиевский монастырь.

В этом монастыре, полагать надо, и кончил свою жизнь прозорливец.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

В другом письме к Потемкиной Авель сообщал ей, что сочинил для нее несколько книг, которые и обещал выслать в скором времени.

“Оных книг, – пишет Авель, – со мною нет. Хранятся они в сокровенном месте. Оные мои книги удивительные и преудивительные, и достойны те мои книги удивления и ужаса. А читать их только тем, кто уповает на Господа Бога”.

 

 

 

Рассказывают, что многие барыни, почитая Авеля святым, ездили к нему справляться о женихах своим дочерям.

Он отвечал, что он не провидец и что предсказывает только то, что ему повелевается свыше.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Дошло до нашего времени “Житие и страдания отца и монаха Авеля”; напечатано оно было где-то в повременном издании, но по цензурным условиям в таком сокращенном виде, что все касающееся высокопоставленных лиц было вычеркнуто.

 

 

 

 

 

 

 

По “Житию” этому, монах Авель родился в 1755 году в Алексинском уезде Тульской губернии.

По профессии он был коновал, но “о сем (о коновальстве) мало внимаше”.

Все же внимание его было устремлено на божественное и на судьбы Божии.

“Человек” Авель “был простой, без всякого научения, и видом угрюмый”.

Стал он странствовать по России, а потом поселился в Валаамском монастыре, но прожил там только год и затем “взем от игумена благословение и отыде в пустыню”, где начал “труды к трудом и подвиги к подвигом прилагати”.

“Попусти Господь Бог на него искусы великие и превеликие. Множество темных духов нападаше нань”.

Все это преодолел Авель, и за то “сказа ему безвестная и тайная Господь” о том, что будет всему миру.

Взяли тогда Авеля два некии духа и сказали ему: “Буди ты новый Адам и древний отец и напиши яже видел еси, и скажи яже слышал еси. Но не всем скажи и не всем напиши, а только избранным моим и только святым моим”.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

С того времени и начал Авель пророчествовать.

Вернулся в Валаамский монастырь, но, прожив там недолго, стал переходить из монастыря в монастырь, пока не поселился в Николо-Бабаевском монастыре Костромской епархии, на Волге.

Там он написал свою первую книгу, “мудрую и премудрую”.

 

 

 

 

 

 

 

Книгу эту Авель показал настоятелю, а тот его вместе с книгой проводил в консисторию. Из консистории его направили к архиерею, а архиерей сказал Авелю:

“Сия твоя книга написана смертною казнию”,- и отослал книгу с автором в губернское правление.

Губернатор, ознакомившись с книгой, приказал Авеля заключить в острог.

Из костромского острога Авеля под караулом отправили в Петербург.

Доложили о нем “главнокомандующему Сената”, генералу Самойлову.

Тот прочел в книге, что Авель через год предсказывает скоропостижную смерть царствовавшей тогда Екатерине II, ударил его за это по лицу и сказал:

“Как ты, злая глава, смел писать такие слова на земного бога?”

Авель отвечал: “Меня научил секреты составлять Бог!”

Генерал подумал, что перед ним просто юродивый, и посадил его в тюрьму, но все-таки доложил о нем Государыне.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

В тюрьме Авель просидел около года, пока не скончалась Екатерина.

Просидел бы и больше, но книга его попалась на глаза князю Куракину, который был поражен верностью предсказания и дал прочесть книгу Императору Павлу.

Авеля освободили и доставили во Дворец к Государю, который просил благословения прозорливца:

 

 

 

 

 

 

 

– Владыка отче, благослови меня и весь дом мой, дабы твое благословение было нам во благое.

 

 

 

 

 

Авель благословил.

“Государь спросил у него по секрету, что ему случится””, а затем поселил его в Невской Лавре.

Но Авель вскоре оттуда ушел в Валаамский монастырь и там написал вторую книгу, подобную первой.

Показал ее казначею, а тот ее отправил к Петербургскому митрополиту.

Митрополит книгу прочел и отправил в “секретную палату, где совершаются важные секреты и государственные документы”.

Доложили о книге Государю, который увидал в книге пророчество о своей скорой трагической кончине.

Авеля заключили в Петропавловскую крепость.

 

 

 

 

 

 

 

В Петропавловской крепости Авель просидел около года, пока не умер, согласно предсказанию, император Павел.

После его смерти Авеля выпустили, но не на свободу, а под присмотр в Соловецкий монастырь, по приказанию Императора Александра I.

 

 

 

 

 

Потом Авель получил полную свободу, но пользовался ею недолго. Написал третью книгу, в которой предсказал, что Москва будет взята в 1812 году французами и сожжена.

Высшие власти осведомились об этом предсказании и посадили Авеля в Соловецкую тюрьму при таком повелении: “Быть ему там, доколе сбудутся его предсказания самою вещию”.

 

 

 

В Соловецкой тюрьме, в ужасных условиях, Авелю пришлось просидеть 10 лет и 10 месяцев.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Москва, наконец, была взята Наполеоном, и в сентябре 1812 года Александр I вспомнил об Авеле и приказал князю А.Н. Голицыну написать в Соловки приказ освободить Авеля.

В приказе было написано: “Ежели жив, здоров, то ехал бы к нам в Петербург; мы желаем его видеть и нечто с ним поговорить”. Письмо пришло в Соловки 1 октября, но соловецкий архимандрит, боясь, что Авель расскажет Царю о его (архимандрита) “пакостных действиях”, отписал, что Авель болен, хотя тот был здоров.

Только в 1813 году Авель мог явиться из Соловков к Голицыну, который “рад бысть ему до зела” и начал его “вопрошати о судьбах Божиих”. И сказывал ему Авель “вся от начала веков и до конца”.

 

 

 

 

 

 

 

Потом Авель стал опять ходить по монастырям, пока не был в царствование уже Николая Павловича пойман по распоряжению властей и заточен в Спасо – Евфимиевский монастырь в Суздале, где, по всей вероятности, и скончался.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Петр Николаевич Шабельский-Борк (1896-1952)(3) в начале 1930-х издал под псевдонимом Кирибеевич “историческое сказание” “Вещий инок”: “В зале был разлит мягкий свет. В лучах догоравшего заката, казалось, оживали библейские мотивы на расшитых золотом и серебром гобеленах.

Великолепный паркет Гваренги блестел своими изящными линиями.

Вокруг царили тишина и торжественность.

 

 

 

 

 

 

 

Пристальный взор Императора Павла Петровича встретился с кроткими глазами стоявшего пред ним монаха Авеля.

В них, как в зеркале, отражались любовь, мир и отрада.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Императору сразу полюбился этот весь овеянный смирением, постом и молитвою загадочный инок.

О прозорливости его уже давно шла широкая молва.

К его келии в Александро-Невской Лавре шел и простолюдин, и знатный вельможа, и никто не уходил от него без утешения и пророческого совета.

Ведомо было Императору Павлу Петровичу и то, как Авель точно предрек день кончины его Августейшей Родительницы, ныне в Бозе почивающей Государыни Императрицы Екатерины Алексеевны.

И вчерашнего дня, когда речь зашла о вещем Авеле, Его Величество повелеть соизволил завтра же нарочито доставить его в Гатчинский дворец, в коем имел пребывание Двор.

 

 

 

 

 

 

 

Ласково улыбнувшись, Император Павел Петрович милостиво обратился к иноку Авелю с вопросом, как давно он принял постриг и в каких монастырях был.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

– Честной отец! – промолвил Император. – О тебе говорят, да я и сам вижу, что на тебе явно почиет благодать Божия.

Что скажешь ты о моем царствовании и судьбе моей? Что зришь ты прозорливыми очами о Роде моем во мгле веков и о Державе Российской?

Назови поименно преемников моих на Престоле Российском, предреки и их судьбу.

 

 

 

 

 

 

 

– Эх, Батюшка-Царь! – покачал головой Авель. – Почто себе печаль предречь меня понуждаешь?

Коротко будет царствование твое, и вижу я, грешный, лютый конец твой.

На Софрония Иерусалимского от неверных слуг мученическую кончину приемлешь, в опочивальне своей удушен будешь злодеями, коих греешь ты на царственной груди своей.

В Страстную Субботу погребут тебя…

Они же, злодеи сии, стремясь оправдать свой великий грех цареубийства, возгласят тебя безумным, будут поносить добрую память твою…

Но народ русский правдивой душой своей поймет и оценит тебя и к гробнице твоей понесет скорби свои, прося твоего заступничества и умягчения сердец неправедных и жестоких.

Число лет твоих подобно счету букв изречения на фронтоне твоего замка, в коем воистину обетование и о Царственном Доме твоем: “Дому сему подобает твердыня Господня в долготу дней”…

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

– О сем ты прав, – изрек Император Павел Петрович. – Девиз сей получил я в особом откровении, совместно с повелением воздвигнуть Собор во имя Святого Архистратига Михаила, где ныне воздвигнут Михайловский замок.

Вождю небесных Воинств посвятил я и замок, и церковь…

 

 

 

– Зрю в нем преждевременную гробницу твою, Благоверный Государь. И резиденцией потомков твоих, как мыслишь, он не будет. О судьбе же Державы Российской было в молитве откровение мне о трех лютых игах: татарском, польском и грядущем еще – жидовском.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

– Что? Святая Русь под игом жидовским? Не быть сему вовеки! – гневно нахмурился Император Павел Петрович. -Пустое болтаешь, черноризец…

 

 

 

 

 

 

 

– А где татары, Ваше Императорское Величество? Где поляки? И с игом жидовским то же будет. О том не печалься, батюшка-Царь: христоубийцы понесут свое…

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

– Что ждет преемника моего. Цесаревича Александра?

 

 

 

 

 

 

 

– Француз Москву при нем спалит, а он Париж у него заберет и Благословенным наречется. Но тяжек покажется ему венец царский, и подвиг царского служения заменит он подвигом поста и молитвы и праведным будет в очах Божиих…

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

– А кто наследует Императору Александру?

 

 

 

 

 

 

 

– Сын твой Николай…

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

– Как? У Александра не будет сына. Тогда Цесаревич Константин…

 

 

 

 

 

 

 

– Константин царствовать не восхочет, памятуя судьбу твою… Начало же царствования сына твоего Николая бунтом вольтерьянским зачнется, и сие будет семя злотворное, семя пагубное для России, кабы не благодать Божия, Россию покрывающая. Через сто лет после того оскудеет Дом Пресвятыя Богородицы, в мерзость запустения Держава Российская обратится.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

– После сына моего Николая на Престоле российском кто будет?

 

 

 

 

 

 

 

– Внук твой, Александр Вторый, Царем-Освободителем преднареченный.

Твой замысел исполнит – крестьян освободит, а потом турок побьет и славянам тоже свободу даст от ига неверного. Не простят жиды ему великих деяний, охоту на него начнут, убьют среди дня ясного, в столице верноподданной отщепенскими руками. Как и ты, подвиг служения своего запечатлеет он кровью царственною…

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

– Тогда-то и начнется тобою реченное иго жидовское?

 

 

 

 

 

 

 

– Нет еще.

Царю-Освободителю наследует Царь-Миротворец, сын его, а Твой правнук, Александр Третий. Славно будет царствование его. Осадит крамолу окаянную, мир и порядок наведет он.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

– Кому передаст он наследие царское?

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

– Николаю Второму-Святому Царю, Иову Многострадальному подобному.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

На венец терновый сменит он корону царскую, предан будет народом своим; как некогда Сын Божий.

 

 

 

Война будет, великая война, мировая…

По воздуху люди, как птицы, летать будут, под водою, как рыбы, плавать, серою зловонной друг друга истреблять начнут. Измена же будет расти и умножаться.

Накануне победы рухнет Трон Царский. Кровь и слезы напоят сырую землю. Мужик с топором возьмет в безумии власти, и наступит воистину казнь египетская…

Горько зарыдал вещий Авель и сквозь слезы тихо продолжал:

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

– А потом будет жид скорпионом бичевать Землю Русскую, грабить Святыни ее, закрывать Церкви Божий, казнить лучших людей русских.

Сие есть попущение Божие, гнев Господень за отречение России от Святого Царя. О Нем свидетельствует Писание. Псалмы девятнадцатый, двадцатый и девяностый открыли мне всю судьбу его.

 

 

 

 

 

 

 

“Ныне познах, яко спасе Господь Христа Своего, услышит Его с Небесе Святаго Своего, в силах спасение десницы Его”.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

“Велия слава его спасением Твоим, славу и велелепие возложиши на него”. “С ним есмь в скорби, изму его, и прославлю его, долготою дней исполню его, и явлю ему спасение Мое” (ПС. 19, 7; 20, б; 90, 15-16).

 

 

 

 

 

 

 

Живый в помощи Вышняго, Возсядет Он на Престоле Славы. А брат Его царственный -сей есть тот, о котором открыто Пророку Даниилу: “И восстанет в то время Михаил, князь великий, стоящий за сынов народа твоего…” (Дан. 12,1)

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Свершатся надежды русские. На Софии, в Царьграде, воссияет Крест Православный, дымом фимиама и молитв наполнится Святая Русь и процветет, аки крин небесный…”

 

 

 

 

 

 

 

В глазах Авеля Вещего горел пророческий огонь нездешней силы. Вот упал на него один из закатных лучей солнца, и в диске света пророчество его вставало в непреложной истине.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Император Павел Петрович глубоко задумался.

Неподвижно стоял Авель.

Между монархом и иноком протянулись молчаливые незримые нити.

Император Павел Петрович поднял голову, и в глазах его, устремленных вдаль, как бы через завесу грядущего, отразились глубокие царские переживания.

 

 

 

 

 

 

 

– Ты говоришь, что иго жидовское нависнет над моей Россией лет через сто.

Прадед мой, Петр Великий, о судьбе моей рек то же, что и ты.

Почитаю и я за благо о всем, что ныне прорек мне о потомке моем Николае Втором предварить его, дабы пред ним открылась Книга судеб. Да ведает праправнук свой крестный путь, славу страстей и долготерпения своего…

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Запечатлей же, преподобный отец, реченное тобою, изложи все письменно, я же вложу предсказание твое в нарочитый ларец, положу мою печать, и до праправнука моего писание твое будет нерушимо храниться здесь, в кабинете Гатчинского дворца моего.

Иди, Авель, и молись неустанно в келии своей о мне, Роде моем и счастье нашей Державы.

 

 

 

 

 

 

 

И, вложив представленное писание Авелево в конверт, на оном собственноручно начертать соизволил:

 

 

 

 

 

 

 

“Вскрыть Потомку Нашему в столетний день Моей кончины”.

 

 

 

 

 

 

 

11 марта 1901 года, в столетнюю годовщину мученической кончины державного прапрадеда своего, блаженной памяти Императора Павла Петровича, после заупокойной литургии в Петропавловском соборе у его гробницы, Государь Император Николай Александрович в сопровождении министра Императорского двора генерал-адъютанта барона Фредерикса (вскоре пожалованного графским титулом) и других лиц Свиты, изволил прибыть в Гатчинский дворец для исполнения воли своего в Бозе почивающего предка.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Умилительна была панихида.

Петропавловский собор был полон молящихся.

Не только сверкало здесь шитье мундиров, присутствовали не только сановные лица.

Тут были во множестве и мужицкие сермяги, и простые платки, а гробница Императора Павла Петровича была вся в свечах и живых цветах.

Эти свечи, эти цветы были от верующих в чудесную помощь и предстательство почившего Царя за потомков своих и весь народ русский.

Воочию сбылось предсказание вещего Авеля, что народ будет особо чтить память Царя-Мученика и притекать будет к Гробнице Его, прося заступничества, прося о смягчении сердец неправедных и жестоких.

 

 

 

 

 

 

 

Государь Император вскрыл ларец и несколько раз прочитал сказание Авеля Вещего о судьбе своей и России. Он уже знал свою терновую судьбу, знал, что недаром родился в день Иова Многострадального.

Знал, как много придется ему вынести на своих державных плечах, знал про близ грядущие кровавые войны, смуту и великие потрясения Государства Российского.

Его сердце чуяло и тот проклятый черный год, когда он будет обманут, предан и оставлен всеми…”

 

 

 

 

 

Примечание:

 

 

 

 

 

 

 

1) Известный современный литературовед Д. Урнов в одной из своих книг, вышедших в серии “Пламенные революционеры”, сообщает, что еще в 1800 г. в США инженер и живописец Фултон получил заказ на панораму “Сожжение Москвы”. Подобные наваждения на выбранную жертву известны уже давно, да кому собрать… – Сост.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

2) Сведения о монахе Авеле, собранные С.А. Нилусом, подтвердились недавно публикацией материалов хранящегося в “одном из центральных архивов Москвы” следственного дела 1796 г. Крестьянин Василий Васильев (так звали в миру прозорливца) родился в 1757 г. в д. Окулово Тульской губернии, а умер в суздальском Спасо – Евфимиевом монастыре в 1841 г. (“Лит. Россия”, 11.9.1992, с. 14)

 

 

 

 

3) Офицер русской Императорской армии, монархист, участник первой мировой войны. Участвовал в попытке освобождения Царской Семьи из Екатеринбургского заточения (“Луч света”, Берлин, 1919. Кн.1. С.25), в акте возмездия (уже в эмиграции) против Милюкова (убит был другой масон-думец В.Д. Набоков – отец писателя). Автор многочисленных исторических исследований о прошлом России, главным образом царствовании Павла I, о времени которого собрал богатейшую коллекцию раритетов (исчезнувшую во время второй мировой войны в Берлине, где он тогда жил). После войны Петр Николаевич переехал в Аргентину, жил в Буэнос-Айресе. – Сост.

 

 

 

4) Народная поэзия не исключала действия этих сил еще в период Смуты на чала XVII века.

Обращаясь к нижегородцам, Кузьма Минин говорил:

 

“Освободим мы матушку Москву от нечестивых жидов, Нечестивых жидов, поляков злых!”

 

Протоиерей Сергий Булгаков (зима 1941-1942 гг.):

“Еврействово в самом своем низшем вырождении, хищничестве, властолюбии, самомнении и всяческом само утверждении через посредство большевизма совершило если – в сравнении с та тарским игом – и непродолжительное хронологически (хотя четверть века не есть и краткий срок для такого мучительства), то значительнейшее в своих последствиях насилие над Россией и особенно над Св. Русью” которое было попыткой ее духовного и физического удушения.

По сему объективному смыслу эта была попытка духовно го убийства России” которая” по милости оказалась все-таки с негодными средствами, Господь помиловал и спас нашу родину от духовной смерти.

Сатана, который входил поочередно то в души ближайших ко Христу апостолов, Иуды” Петра, то вождей иудейства и в лице их в душу всего отпавшего еврейского наро да, ныне еще раз пытается умертвить удел Христа на земле – Св. Русь Он ищет и находит для себя орудие в большевицко-иудейской власти и в ее безумном дерзно вении раскрестить нашу родину духовно” – Сост.

 

 

 

5) Это и другие предсказания, несомненно, предопределили поведение Николая II вплоть до мученического конца, который он предвидел.

Французский посол при Русском Дворе Морис Палеолог писал: “Это было в 1909 году. Однажды Столыпин предлагает Государю важную меру внутренней политики.

Задумчиво выслушав его, Николай II делает движение скептическое, беззаботное, – движение, которое как бы говорит: “Это ли, или что другое, не все равно?!”

Наконец он говорит тоном глубокой грусти:

 

 

 

– Мне, Петр Аркадьевич, не удается ничего из того, что я предпринимаю.

Столыпин протестует.

Тогда Царь у него спрашивает:

 

– Читали ли вы жития Святых?

 

 

 

– Да, по крайней мере, частью, так как, если не ошибаюсь, этот труд содержит около двадцати томов.

 

 

 

– Знаете ли вы также, когда день моего рождения?

 

 

 

– Разве я мог бы его не знать? 6 мая.

 

 

 

– А какого Святого праздник в этот день?

 

 

 

– Простите, Государь, не помню!

 

 

 

– Иова Многострадального.

 

 

 

– Слава Богу! Царствование Вашего Величества завершается со славой, так как Иов, смиренно претерпев самые ужасные испытания, был вознагражден благословением Божиим и благополучием.

 

 

 

– Нет, поверьте мне, Петр Аркадьевич, у меня более, чем предчувствие, у меня в этом глубокая уверенность: я обречен на страшные испытания; но я не получу моей награды здесь, на земле.

Сколько раз применял я к себе слова Иова:

“Ибо ужасное, чего я ужасался, то и постигло меня, и чего я боялся, то и пришло ко мне” (Иов 3,25).

– Сост.  По книге С. Фомина “Россия перед II Пришествием”.

 

 

http://www.pokaianie.ru/guestbook

 


ПРИСЯГА НА ВЕРНОСТЬ ЦАРЮ И ОТЕЧЕСТВУ

x_f03a9503
Письмо в редакцию.
Присяга.
Мы все знаем, что это такое.
Знаем и не знаем одновременно.
В общем привычном понимание – эта клятва, которую дает мужчина военный на верность Родине.
Это торжественный день, в которой юноша становится взрослым, когда он обещает защищать свою родину до последней капли крови.
С момента присяги военному дается право на оружие.
И спрос, и ответственность – все становится другим.
До революции и священник, прежде принятия священного сана, и воины давали присягу на верность Государю, в которой, в частности, говорилось:
«Аз, нижепоименованный, обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом пред Святым Его Евангелием в том, что хочу и должен Его Императорскому Величеству, своему истинному и природному Всемилостивейшему Великому Государю, Императору Николаю Александровичу, Самодержцу Всероссийскому, и законному Его Императорского Величества Всероссийского Престола Наследнику, верно и нелицемерно служить, и во всем повиноваться, не щадя живота своего до последней капли крови…
В заключение сего клятвенного обещания моего целую слова и Крест Спасителя моего. Аминь».
Итак, присяга принимается однажды и нарушение ее – есть Клятвопреступление, что наказывается и духовными и гражданскими законами.
Как же быть нам, тем, кто знает, что единственная законная власть в России – это Царь.
Все остальное, что есть сейчас – это временное и нелегитимное.
О грядущем Царе сказано много.
Господь дарует Его нам после всенародного покаяния и соборных молитв русского народа о восстановлении Царского престола.
Что дает нам такую уверенность?
Господь в Святом Евангелии сказал: «Просите и дано вам будет…” (Матф. 7:7)
В пророчествах святых наших старцев сказано о том, что Царь грядет.
Воистину грядет.
Да, и в наше время, Господь подает откровения избранным своим.
Итак, монархия в России скоро будет восстановлена.
Государь Венчан был на Царство, а Господь своей Благодати не забирает.
Значит, Царь Николай как был нашим Царем, так и остался.
Личная присяга Царю Николаю после покаяния и соборных молитв к Господу о восстановлении нам Царского Престола и даровании Царя – Батюшки» – это долг всех его верноподданных.
Присяга – это Клятва Богу о верности Царю Николаю и наследнику Его, Цесаревичу Алексею.
Присягнувший Царю, обретает духовное единение с Ним.
Присяга Царю, – это добровольное обещание Воина Христова служить Богу под началом Помазанника Божия на благо нашего Отечества.
В свидетели Клятвы призван Господь Бог и человек подтверждает свое решение, целуя Евангелие и Животворящий крест.
Ни Господь, ни Царь Николай не оставят присягнувшего ни своим попечением, ни осознанием того, что должен сделать Воин Христов – Царский слуга во время своего пребывания на земле.
Кто-то скажет: «Сумасшествие, присягают усопшему».
Но это могут сказать только те, кто не знает православной веры, о том, живые и мертвые – единое тело Церкви Христовой, кто не читал Святого Евангелия и не знает слов Господа Иисуса Христа: « Я Бог не мертвых, но живых ( Лук. 20. 37-38».
Наша Присяга Царю Николаю и Наследнику Цесаревичу Алексею, как Самодержцам Российским – это наше подтверждение Богу, что мы не только Царя ждем, но уже и служим Ему.
А как же быть с теми, кто уже присягал нынешнему правительству?
Ведь вторая возможна только тогда, когда священство снимает первую присягу с человека?
В присяге, произносимой ныне военными на плацу, имя Бога не упоминается, Господь в Свидетели не призывается, Святое Евангелие не присутствует и Животворящий Крест не целуется.
Такая присяга, клятвой Богу не является, она носит, частный характер и не может препятствовать принятию Присяги Благочестивейшему Самодержавнейшему Великому Государю Императору Николаю Александровичу Всея России и наследнику Его благоверному Государю Цесаревичу и Великому Князю Алексею.
Присягу может принять священник.
При отсутствии оного присягнуть можно лично, ибо Господь «Вся веси».
Перед этим возжечь свечу перед Иконой Государя Николая.
Женщины!
Великие русские женщины – воины Христовы.
Вы также приходите на эту землю для борьбы за Имя Христово.
И воздаяние не здесь, а на Небесах.
На земле мы все – на поле духовной битвы.
Государь наш, Царь Николай Александрович, Помазанник Божий, призывает вас Присягнуть Ему и Наследнику Алексею и выступить единым фронтом в борьбе за жизни и духовное здоровье брошенных детей, спивающихся мужчин, наркотизирующую молодежь, ювенальных законов разваливающих семью.
Женщины! Матери!
Ваши молитвы к Богу, отказ от светских удовольствий, освещение в Таинстве Венчания своих брачных уз, слезные молитвы о прощении за убиенных во чреве, обязательное крещение своих детей, благочестивое их воспитание, уменьшение просмотра телепередач, как формы разложения нравственности, обязательное присутствие на Богослужении по воскресеньям – это то малое, что поднимет из пепла вашу семью, ваших детей и нашу Матушку Россию.
И да будет вам по вере вашей!
Моли, Россия, Бога о Царе!
р.Б. Иоанна
http://www.pokaianie.ru/guestbook

ПРЕДПОЛАГАЕМОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ УСТРОЙСТВО В БУДУЩЕМ. СВЯЩЕННИК ПАВЕЛ ФЛОРЕНСКИЙ

0_1ee3ac_977f574e_orig

Несмотря на то, что изучение жизни и творчества священника Павла Флоренского приобрело систематический и углубленный характер, до самого последнего времени период лагерей (август 1933-го — 8 декабря 1937-го) был малоизвестен (единственный источник — письма самого отца Павла, источник уникальный, но своеобразно зашифрованный), а период ареста, следствия и осуждения (25/26 февраля — 26 июля 1933-го) оставался совершенно “белым пятном”. Первые краткие сведения о деле, по которому осудили священника Павла Флоренского, были сообщены семье московским управлением КГБ в письме от 11 января 1990 года. Тогда же семье была возвращена уникальная рукопись Флоренского, завершенная им в тюрьме 26 марта 1933 года: “Предполагаемое государственное устройство в будущем”.

По мере прочтения текста становилось ясно, что перед нами не просто следственные показания священника Павла Флоренского, но самостоятельная работа, своеобразный философско-политический трактат.

Содержание этой, вероятно, последней цельной философской работы таково: 1. Общие положения. 2. Исторические предпосылки. 3. Государственный строй. 4. Аппарат управления. 5. Образование и воспитание. 6. Религиозные организации. 7. Сельское хозяйство. 8. Добывающая промышленность. 9. Перерабатывающая промышленность. 10. Финансовая система. 11. Торговля. 12. Кадры. 13. Научные исследования. 14. Народное здравие. 15. Быт. 16. Внутренняя политика (политическое управление). 17. Внешняя политика. 18. Переход к обсуждаемому строю.

После обзора следственного дела, опубликованного В. Шенталинским (Удел величия — “Огонек”, 1990, № 45. С. 23 — 27), становится более ясно происхождение этого произведения Флоренского, сохранившегося для истории стараниями тех, кто предал смерти его создателя и пытался предать забвению даже его имя.

Первые показания Флоренского датированы 28 февраля. Сначала он отрицал выдвинутые обвинения. Но после очной ставки с П. В. Гидуляновым, поняв, что все нужные “показания” уже собраны путем обмана и провокаций, Флоренский в своих показаниях 3,4,5 марта перешел на путь самооговаривания. При этом он поставил себя во главе “национал-фашистского центра” “Партии Возрождения России” и собственные показания формулировал так, что, с одной стороны, “развивал” фантастическую версию П. В. Гидулянова, а с другой — показывал недейственность мнимой организации. Вероятно, следствие предложило Флоренскому, как “идеологу и духовному главе Союза”, изложить свои взгляды в систематическом виде. Соответственно сценарию следствия, отец Павел должен был в своей работе сделать целый ряд оговорок, которые бы свидетельствовали о его виновности (иначе все показания и вся работа были бы признаны ложными).

Однако, будучи более свободным в своем собственном трактате, чем в ответах следователю, отец Павел мог попытаться высказать и свои истинные взгляды на целый ряд вопросов государственного развития, надеясь, что они окажутся необходимыми для будущих поколений, а также надеясь, что в каком-то далеком будущем это послужит к снятию обвинения если не с него самого, то хотя бы с его семьи. Надо признать, что предвидение отца Павла оправдалось, и он блестяще справился с той задачей, какую мог выполнить.

Но и этим не исчерпывается значение данной работы Флоренского. Под угрозой смерти, при тюремных пытках и издевательствах, он написал философско-политический трактат, который по содержательной стороне и стилистической емкости может быть поставлен в ряд классических работ Л. Тихомирова, И. Ильина, А. Солженицына. Несомненно, что его изучение откроет нам новую страницу русской политической мысли.

Игумен АНДРОНИК (Трубачев)

Рукопись отца Павла “Предполагаемое государственное устройство в будущем” представляет собой 26 пронумерованных с обеих сторон листов (51 страницу), исписанных чернилами разных цветов (красными, зелеными, голубыми). Переданная из архивов КГБ рукопись оказалась сильно испорченной: внутренний край листов был залит водой, часть текста размыта так, что отдельные слова и целые выражения не читаются. Публикаторы приложили все усилия для полной расшифровки рукописи, однако, к сожалению, прочесть удалось не все.

Разные цвета чернил, некоторые отличия в почерке (при сохранении наиболее характерных особенностей почерка отца Павла) свидетельствуют о том, что рукопись создавалась в течение нескольких дней. Закончена она была, как указано самим автором, 16 марта 1933 года. После этого рукопись попала на чтение к следователям, которыми были подчеркнуты (карандашами разных цветов) непрочитанные ими слова и выражения. Флоренский прояснил эти слова, надписав их более четко сверху строки. Вероятно, тогда же он внес некоторую стилистическую правку. Текст публикуется по этой последней “редакции”.

Структура публикуемого текста следует заметкам отца Павла. Так, например, параграф 11 “Торговля” был написан им последним, точнее говоря, приписан ко всей рукописи, ибо перед ним стоит дата и подпись Флоренского, повторяющаяся после этого параграфа. Однако здесь же находится примечание Флоренского, предписывающее поместить данный параграф после параграфа 10. Публикаторы следовали указаниям автора.

При издании рукописи используются следующие специальные обозначения:

  1. Многоточие в квадратных скобках […] обозначает, что текст не восстановлен публикаторами.
  2. Слово, часть слова или выражение в квадратных скобках, напр., [месту] или [безусловно ими], обозначают, что текст размыт и восстановлен публикаторами.
  3. Курсивом отмечены слова, вставленные публикаторами в текст сообразно смыслу рукописи и стилю отца Павла.

Все остальные знаки: круглые скобки, выделение полужирным шрифтом и т.д. — принадлежат Флоренскому.

Рукопись расшифрована и подготовлена к печати С. Л. Кравцом при содействии игумена Андроника, С. М. Половинкина и Н. В. Тарасовой. Публикация игумена Андроника, М. С. Трубачевой, П. В. Флоренского. Фотографии предоставлены архивом семьи Флоренских.

Читать книгу:

Предполагаемое государственное устройство в будущем_Флоренский


ВКЛАД РУССКОЙ ЦЕРКВИ В ПОБЕДУ

dbe27274ceab904df67d4dc106c2fc7e
Вклад Русской Православной церкви в Победу в Великой Отечественной войне
«Не таких обманывали, с НКВД справлялись, а этих колбасников обмануть не трудно». Псковская миссия охватывала огромную территорию от Пскова до Ленинграда. В начале следует отметить, что выход на непосредственное военное столкновение с СССР было главной предпосылкой реализации провозглашенной Гитлером еще в «Майн Кампф» цели уничтожения Российского государства, ликвидации и порабощения ее населения, превращения всей России в колонию и место для расселения немецкой расы «господ». Это было задолго до пакта Молотова-Риббентропа. Цель эта была отлично известна на Западе. Действия ведущих западных стран в 30-е годы прошлого века были однозначно направлены на то, чтобы помочь Гитлеру подготовиться к войне с СССР. Гитлера толкали на Восток, убеждая, что на Западе ему искать нечего: там нет жизненного пространства для немцев.
Развязанная фашистской Германией с попустительства «западных демократий» после Мюнхенского сговора осенью 1938 г. Вторая мировая война явилась страшным бедствием для всего мира и особенно для СССР. Но пути Господни неисповедимы, и Божий промысл, умеющий обращать зло в добро, дал возможность возрождения для Русской Православной Церкви (РПЦ). На 1914 г. в Российской империи было 117 млн. православных христиан, которые проживали в 67 епархиях, управляемых 130 епископами, и 50 с лишним тысяч священников и диаконов служили в 48 тыс. приходских храмов. В ведении Церкви находилось 35 тыс. начальных школ и 58 семинарий, 4 академии, а также больше тысячи действующих монастырей с почти 95 тыс. монашествующих (1). В результате коммунистического уничтожения Церкви, на огромной территории Советского Союза к 1 сентября 1939 г. осталось всего 100 храмов, четыре архиерея, 200 священников. Но уже к середине 1940 г., в результате присоединения Западной Украины и Белоруссии, Прибалтики, где церкви не закрывались новой властью по политическим соображениям, число храмов увеличилось до 4000, что давало возможность Русской Православной Церкви хотя бы отчасти возродиться от пережитого ею ужасного погрома. Правительство не могло не считаться с новыми массами православного населения (2).
2581ec8a9d799d09371144901919b617
Во время войны Церковь не поддалась искушению рассчитаться за нанесенный ей жесточайший удар. Патриотизм православного духовенства и мирян оказался сильнее обид и ненависти, вызванных долгими годами гонения на религию. Всем известно, что Великая Отечественная война началась 22 июня 1941 г. Но лишь не многие знают, что это воскресенье было по церковному календарю «Неделей всех Святых, в земле Российской просиявших». Этот праздник был установлен в преддверии жестоких гонений и испытаний для Русской Церкви и явился своеобразным эсхатологическим знамением мученического периода в истории России, но в 1941 г. он промыслительно явился началом освобождения и возрождения Церкви. Русские святые стали той духовной стеной, которая остановила бронированную немецкую машину с оккультной свастикой.
В первый же день войны, за 11 дней до знаменитой сталинской речи, без всякого нажима властей, сугубо по своей инициативе, Патриарший местоблюститель митрополит Сергий (Страгородский) написал свое знаменитое «Послание пастырям и пасомым христианской православной Церкви»:
«Фашиствующие разбойники напали на нашу Родину. Попирая всякие договоры и обещания, они внезапно обрушились на нас, и вот кровь мирных граждан уже орошает родную землю. Повторяются времена Батыя, немецких рыцарей, Карла шведского, Наполеона. Жалкие потомки врагов православного христианства хотят еще раз попытаться поставить народ наш на колени пред неправдой, голым насилием принудить его пожертвовать благом и целостью Родины, кровными заветами любви к своему Отечеству… Наши предки не падали духом и при худшем положении, потому что помнили не о личных опасностях и выгодах, а о священном своем долге пред Родиной и верой, и выходили победителями. Не посрамим же их славного имени и мы – православные, родные им по плоти и вере. Отечество защищается оружием и общим народным подвигом… Вспомним святых вождей русского народа, например, Александра Невского, Димитрия Донского, полагавших души свои за народ и Родину…. Церковь Христова благословляет всех православных на защиту священных границ нашей Родины» (3).
Значение этого Послания трудно переоценить. Гонимая Православная Церковь сама протягивала руку помощи, но не столько атеистической власти, сколько заблудшему и несчастному русскому народу. В Послании местоблюстителя митрополита Сергия речь идет только о народе и о всенародном подвиге, ни слова о вождях, которые в это время практически безмолвствовали. Восстанавливался в своем значении русский православный патриотизм, гонимый, оплевываемый и осмеиваемый космополитами-коммунистами. Вспомним знаменитые слова Ленина: «На Россию мне наплевать, потому что я большевик». Вспомним также и призывы Ленина к поражению России в Первой мировой войне, когда русские солдаты сражались на германском фронте. От воспоминания Местоблюстителем святых вождей русского народа – Александра Невского и Димитрия Донского – красная нить протягивается к соименным правительственным орденам и к сталинским словам из речи от 3 июля: «Под знаменами Александра Невского, Дмитрия Донского, Минина и Пожарского – вперед к победе!». Митрополит Сергий вдыхал в души русских людей веру в победу и надежду на Божий промысл: «Но не в первый раз приходится русскому народу выдерживать такие испытания. С Божиею помощью и на сей раз он развеет в прах фашистскую вражескую силу… Господь нам дарует победу». Устами Патриаршего местоблюстителя Церковь объявляла судьбу народа своей: «Православная наша Церковь всегда разделяла судьбу народа. Вместе с ним она и испытания несла и утешалась его успехами. Не оставит она народа своего и теперь. Благословляет он небесным благословением и предстоящий всенародный подвиг… ».
89ecc4c1854a865db47c166ccd8e1bc7
 В Послании изъяснялся духовный смысл не только воинского подвига, но и мирного труда в тылу. «Нам нужно помнить заповедь Христову: “Больше сея любви никто же имать, да кто душу свою положит за други своя”. Душу свою полагает не только тот, кто будет убит на поле сражения за свой народ и его благо, но и всякий, кто жертвует собой, свои здоровьем или выгодой ради родины». Митрополит Сергий определял и задачи духовенства: «Нам пастырям Церкви, в такое время, когда Отечество призывает всех на подвиг, недостойно будет лишь молчаливо посматривать на то, что кругом делается, малодушного не ободрить, огорченного не утешить, колеблющемуся не напомнить о долге и о воле Божией» (4).
Митрополитам Сергию, Алексию, Николаю не препятствовали распространять свои патриотические воззвания, хотя это и являлось нарушением закона. Митрополит Сергий прозорливо разглядел сатанинскую сущность фашизма. Свое понимание он выразил в Послании от 11 ноября 1941 года: «Всему миру ясно, что фашистские изверги являются сатанинскими врагами веры и христианства. Фашистам, с их убеждениями и деяниями, конечно, совсем не по пути за Христом и за христианской культурой». Уже позднее, в Пасхальном послании 1942 г. митрополит Сергий напишет: «Тьма не победит света… Тем более не победить фашистам, возымевшим дерзость вместо Креста Христова признать своим знаменем языческую свастику… Не забудем слов: «Сим победиши». Не свастика, а Крест призван возглавить христианскую культуру, наше «христианское жительство». . В фашистской Германии утверждают, что христианство не удалось и для будущего мирового прогресса не годится. Значит Германия, предназначенная владеть миром будущего, должна забыть Христа и идти своим, новым путем. За эти безумные слова да поразит праведный Судия и Гитлера, и всех соумышленников его» (5).
Действительно, Советский Союз был государством антихристианским, но не антихристовым, был атеистическим, но не оккультным. Напротив, система государственной власти Третьего рейха, выстраиваемая Гитлером, была оккультной и антихристовой по своей сути. «Потрясающая новизна нацистской Германии в том, что магическая мысль впервые взяла себе в помощники науку и технику… Гитлеризм – это, в известном смысле, магия плюс бронированные дивизии» (6). Но дело здесь не только в обращении к германским языческим образам и в оккультных программах типа «Аненербе», на которые в Третьем рейхе тратились огромные деньги и силы. Опасно было то, что языческий оккультизм гитлеровские пропагандисты стремились смешать с христианством: образ Неизвестного солдата кощунственно совмещался с ликом Христа, сам Гитлер являлся своим адептам в облике Мессии (7), т.н. копье сотника Лонгина, пронзившее сердце Христово, в руках Гитлера стало магическим талисманом, а на пряжках ремней солдат, шедших убивать, грабить и зверствовать над мирным населением, были написаны слова из мессианского пророчества Исаии: «С нами Бог» (Ис. 8:8). Крест на немецких самолетах, бомбивших школы и госпитали, явился одним из омерзительнейших кощунств над Животворящим Крестным Древом в истории, но также и знамением псевдохристианской, а на последней глубине – антихристовой западноевропейской цивилизации. То, что одной из конечных целей нацистов являлось провозглашение Гитлера мессией и признание его таковым покоренными народами всей земли, показывает следующая кощунственная молитва по подобию «Отче наш», активно распространявшаяся в листовках: «Адольф Гитлер, ты наш вождь, имя твое наводит трепет на врагов, да приидет третья империя твоя. И да осуществится воля твоя на земле» (8).
4ae42a830be2e4b1598f0b619de2e8ba
Весьма значимо то, что по большому счету только предстоятели большинства Православных церквей осудили фашизм: Ватикан хранил молчание и по поводу нацистских захватов (в т.ч. католических стран), и по поводу истребления целых народов (не только и не столько евреев, но прежде всего славян – русских, сербов, белорусов). Более того, некоторые католические иерархи не только благословляли нацистский террор, но и активно участвовали в нем, например, хорватский кардинал Загреба Кватерник. Не случайно то, что именно православные страны – Югославия, Греция, Россия – и православные народы стали объектами нацистской агрессии: в этом сказался антиправославный и христоборческий дух Западной Европы, шедшей под предводительством Гитлера в крестовый поход на Восток. Мы вовсе не хотим сказать, что рядовые католические или протестантские священнослужители не страдали от фашизма, вовсе нет, напротив, в одной Польше только до января 1941 было убито 700 католических священников, 3000 было заключено в концентрационные лагеря (9), но Ватикан никак не реагировал на доклады Польского архиепископа Глонды.
Что же касается руководителей некоторых протестантских церквей, в особенности в Германии, то они прямо признали Гитлера как богодарованного вождя. Хотя, впрочем, и там были единичные случаи сопротивления. На этом фоне осуждение фашизма с христианских позиций было исключительно важным.
Русская Православная Церковь сыграла большую роль не только в мобилизации русского народа, но и в организации помощи со стороны союзников, а косвенно – и в открытии Второго фронта. Уже в Послании, посвященном первой годовщине нападения фашистской Германии на СССР, митрополит Сергий пишет: «В борьбе с фашистами мы не одиноки. На днях из Америки из Нью-Йорка к нам поступила телеграмма от Комитета по военной помощи русским. Пятнадцать тысяч религиозных общин США устроили 20-21 июня (канун начала войны) особые моления за русских христиан, чтобы запечатлеть память о сопротивлении русских фашистским нашественникам и чтобы поддержать в американском народе помощь русским в их борьбе против агрессоров» (10). Русская Православная Церковь в немалой степени способствовала созданию положительного образа Советской России среди союзников. Даже немецкая разведка отмечала успешность воздействия на союзников фактора возрождения Церкви в СССР.
Многое сделала Русская Православная Церковь, чтобы духовно укрепить и ободрить движение Сопротивления в Европе. В посланиях митрополита Николая (Ярушевича) к славянам и другим православным народам, оккупированным фашизмом, видна горячая любовь к православным и единокровным братьям, в них сквозит пламенный призыв к сопротивлению фашистам:
«Мы усиленно молим Господа, чтобы Он и на остающееся время войны поддержал ваши силы и ваше мужество. Пусть еще ярче разгорится у вас светильник Православия, еще пламеннее будет ваша любовь к родине и ее свободе, еще непримиримее ваше отвращение ко всяким попыткам смягчить, если не сломить ваше противление врагу и его жалким слугам.
Неужели сербы, не один раз за веру и отечество всенародно полагавшие свою жизнь, когда-нибудь успокоятся под фашистским сапогом? Неужели замолкнет когда-нибудь их орлиный клич: «Пусть Душан знает, что сербы живы, сербы свободны?». Неужели православный греческий народ может остаться на фашистской цепи? (11)… Братья-славяне! Приблизился час великих событий на фронтах. Предстоят решающие бои. Пусть не будет ни одного среди нас, кто бы не содействовал всеми своими силами и возможностями победному разгрому нашего общего ненавистного врага: и на полях брани, и в тылу, и мощными ударами народных мстителей-партизан. Будем все, как один».
2bd6dc264ad8cd308d79755929cdee62
Особое значения в деле идеологической борьбы против фашизма и его союзников имели послания митрополита Киевского и Галицкого Николая (Ярушевича) к румынским пастырям и пастве, а также к румынским солдатам:
«Какова роль в современной войне простого румынского народа, румынских православных христиан, что их ожидает впереди? Они наверняка не приняли участия в антихристианском и разбойничьем торге, именуемом «новым порядком в Европе», а явились жертвами политических интриг своих правителей. Что может быть общего у румынских православных христиан с гитлеровцами, возрождающими культ почитания языческого бога Вотана?» (12) … «А мы, русские, братья с вами по вере, братья по мирному соседству. Румынский солдат не может забывать того, что кровью русских солдат в войне 1877-78 годов была завоевана государственная независимость и свобода национального существования Румынии… Ваш христианский долг – немедленно оставить немецкие ряды и перейти на сторону русских, чтобы искупить великий грех соучастия в преступлениях немцев и содействовать делу поражения врага человечества» (13).
Можно говорить о многих видах патриотической деятельности Русской Православной Церкви. Прежде всего, это богослужебная и проповедническая деятельность, зачастую в прифронтовой полосе и под вражеским обстрелом. В решающие моменты Сталинградской битвы митрополит Киевский и Галицкий Николай служил молебны перед Казанской иконой Божией Матери (14).
Особенно велик был подвиг ленинградского духовенства. Богослужения в соборах и кладбищенских церквях совершались под артобстрелом и бомбежками, но по большей части ни клир, ни верующие не уходили в убежища, только дежурные постов ПВО становились на свои места. Едва ли не страшнее бомб были холод и голод. Службы шли при лютом морозе, певчие пели в пальто. От голода к весне 1942 года из 6 клириков Преображенского собора в живых осталось лишь двое. И тем не менее, оставшиеся в живых священники, по большей части преклонного возраста, несмотря на голод и холод, продолжали служить. Вот как вспоминает И.В.Дубровицкая о своем отце-протоиерее Владимире Дубровицком: «Всю войну не было дня, чтобы отец не вышел на работу. Бывало, качается от голода, я плачу, умоляя его остаться дома, боюсь – упадет, замерзнет где-нибудь в сугробе, а он в ответ: «Не имею я права слабеть, доченька. Надо идти, дух в людях поднимать, утешать в горе, укрепить, ободрить» (15).
 
Следствием самоотверженного служения клира в блокадном Ленинграде явился подъем религиозности народа. В страшную блокадную зиму священники отпевали по 100-200 человек. В 1944 году над 48% покойников было совершено отпевание. Процесс религиозного подъема охватил всю Россию. Сводки НКВД сообщали о присутствии на пасхальном богослужении 15 апреля 1944 г. большого количества военных: в Троицкой Церкви г. Подольска – 100 человек, в церкви св. Александра Невского (пос. Бирюлево, Ленинского р-на) – 275 человек и т.д. (16) К вере приходили (или о ней вспоминали) и простые солдаты, и военачальники. Из свидетельств современников известно, что начальник Генерального штаба Б.М. Шапошников (бывший полковник царской армии) носил образ святителя Николая и молился: «Господи, спаси Россию и мой народ». Г.К.Жуков всю войну провозил с собою Казанскую икону Божией Матери, которую он затем пожертвовал в один из киевских храмов. Свою веру прилюдно выражал маршал Л.А.Говоров, командующий Ленинградским фронтом. Часто храмы посещал герой Сталинградской битвы генерал В.И.Чуйков.
ranen.jpg Особенно поразительны были случаи прихода к вере из комсомольского атеизма. Показательно стихотворение, найденное в шинели простого русского солдата Андрея Зацепы, убитого в 1942 году:
«Послушай, Бог, еще ни разу в жизни
С тобой не говорил я, но сегодня
Мне хочется приветствовать Тебя…
Ты знаешь, с детских лет мне говорили,
Что нет Тебя. И я, дурак, поверил.
Твоих я никогда не созерцал творений.
И вот сегодня я смотрел
Из кратера, что выбила граната
На небо звездное, что было надо мной.
Я понял вдруг, любуясь мирозданьем,
Каким жестоким может быть обман…
Не странно ль, что средь ужасающего ада
Мне вдруг открылся свет и я узнал Тебя.
На полночь мы назначены в атаку,
Но мне не страшно. Ты на нас глядишь…
Но, кажется, я плачу, Боже мой. Ты видишь,
Со мной случилось то, что нынче я прозрел.
Прощай, мой Бог. Иду и вряд ли уж вернусь
Как странно, но теперь я смерти не боюсь» (17).
О массовости подъема религиозных настроений в армии свидетельствует, например, такая просьба, направленная телеграммой в Главное политуправление РККА с 4-го Украинского фронта, заверенная подполковником Лесновским: «По встретившейся надобности, в самом срочном порядке выслать материалы Синода для произнесения в день празднования годовщины Октября, а также ряд других руководящих материалов Православной Церкви» (18). Подобное, казалось бы парадоксальное сочетание советского и православного начал было нередким для тех лет; вот письмо солдата М.Ф.Черкасова: «Мама, я вступил в партию… Мама, помолись за меня Богу» (19).
Многие священники не только своим церковным служением, но и воинским подвигом внесли свой вклад в Победу. Следует отметить прямое участие сотен священнослужителей в боевых действиях, в том числе и тех, кто до войны отбыл срок в лагере и ссылке, или шел прямо из лагеря. Здесь может возникнуть несколько щекотливый вопрос: насколько это соотносится с канонами, запрещающими священнослужителям, совершающим Бескровную Жертву, проливать кровь. Следует отметить, что каноны создавались для конкретной эпохи и конкретной ситуации Восточно-Римской империи, когда недопустимо было смешивать священнослужение и военное ремесло, но превыше канонов стоят евангельские заповеди, в том числе и следующая: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих» (Иоанн 15, 13). В истории Церкви было немало случаев, когда священнослужителям приходилось брать в руки оружие: оборона Троице-Сергиевой Лавры и Смоленска, вооруженная борьба сербских и черногорских священников, и даже митрополитов против турецких поработителей и т.д.
В обстановке нацистского вторжения, несшего в конечном счете оккультизм и физическое уничтожение славянских и других народов, оставаться в стороне от вооруженной борьбы было недопустимо, к тому же большинство священников шло в армию по послушанию властям. Многие из них прославились подвигами и были отмечены наградами. Вот хотя бы несколько портретов. Уже побывав в заключении, С.М.Извеков, будущий Патриарх Московский и всея Руси Пимен в самом начале войны стал заместителем командира роты, прошел всю войну и завершил ее в звании майора. Наместник Псково-Печерского монастыря в пятидесятые – первой половине семидесятых годов ХХ века архимандрит Алипий (Воронов) – талантливый иконописец и деятельный пастырь – будучи уже в сане оборонял Москву, воевал все четыре года, был ранен несколько раз, награжден боевыми орденами. Будущий митрополит Калининский и Кашинский Алексий (Коноплев) на фронте был пулеметчиком, в 1943 году он вернулся к священнослужению с медалью «За боевые заслуги». Протоиерей Борис Васильев, до войны диакон Костромского Кафедрального собора, в Сталинграде командовал взводом разведки, а затем воевал в должности заместителя начальника полковой разведки (20). В отчете уполномоченного Совнаркома по делам религии Г.Карпова указывался ряд награжденных священнослужителей: так, священник Ранцев (Татарская АССР) был награжден орденом Красной Звезды, протодиакон Зверев и диакон Хитков – каждый четырьмя боевыми медалями и т.д. (21)
Русская Православная Церковь много делала не только для воодушевления воинов, но и для развития партизанского движения. Вот что в частности писал местоблюститель митрополит Сергий 22 июня в годовщину начала войны: «В памяти жителей мест, временно занятых врагом, несомненно жива вековая борьба православного казачества и его заслуги перед Церковью и Родиной…. В настоящее время встают из нашей среды сотни и тысячи народных героев, ведущих отважную борьбу в тылу врага. Будем же достойны и этих священных воспоминаний старины, и этих современных героев: «не посрамим земли русской», как говорили в старину. Может быть, не всякому можно вступить в партизанские отряды и разделять и их горе, опасности и подвиги, но всякий может и должен считать дело партизан своим собственным, личным делом, окружать их своими заботами, снабжать их оружием и пищей, и всем, что есть, укрывать их от врага и вообще помогать им всячески» (22).
Священнослужители принимали активное участие в партизанском движении, особенно в Белоруссии, и многие из них заплатили за это жизнью. В одной только Полесской епархии более половины священников (55%) было расстреляно за содействие партизанам (23). Некоторые священники, такие как о. Василий Капычко, «партизанский поп» (которого автор знал лично), священнодействовали в белорусских партизанских отрядах, исповедовали, причащали. Формы содействия были самыми разнообразными: священники укрывали отставших при отступлении от частей красноармейцев, бежавших военнопленных, как например священник Говоров в Курской области, скрывавший у себя бежавших из плена летчиков (24). Духовенство вело патриотическую агитацию, и занимались сбором средств на танковую колонну «Дмитрий Донской». Пример тому – гражданский подвиг священника Феодора Пузанова из села Бродовичи-Заполье, который смог на оккупированной немцами Псковской области собрать денег и ценностей на полмиллиона рублей и переправить их через партизан на большую землю (25). Многие из священнослужителей воевали в партизанских отрядах, нескольким десяткам из них позднее была вручена медаль: «Партизану Великой Отечественной войны». Так, протоиерей Александр Романушко из Полесья с 1942 по 1944 годы лично участвовал в партизанских боевых операциях, лично ходил в разведку. В 1943 году, когда хоронили убитого полицая, при всем народе и вооруженных товарищах убитого о. Александр сказал: «Братья и сестры, я понимаю большое горе отца и матери убитого, но не наших молитв и «Со святыми упокой» своею жизнью заслужил во гробе предлежащий. Он – изменник Родины и убийца невинных детей и стариков. Вместо «Вечной памяти» произнесем же: «Анафема»». А затем, подойдя к полицаям, призвал их искупить свою вину и обратить оружие против немцев. Эти слова настолько впечатлили людей, что многие прямо с кладбища ушли в партизаны (26).
Духовенство участвовало в рытье окопов, организации противовоздушной обороны, в том числе и в блокадном Ленинграде. Вот всего один из примеров: в справке, выданной 17 октября 1943 г. архимандриту Владимиру (Кобецу) Василеостровским райжилуправлением, говорилось: «Состоит бойцом группы самозащиты дома, активно участвует во всех мероприятиях обороны Ленинграда, несет дежурства, участвует в тушении зажигательных бомб».
Зачастую священнослужители своим личным примером призывали прихожан к наиболее неотложным работам, прямо с воскресных служб отправляясь на колхозные работы. Одним из направлений патриотической работы явилось шефство над госпиталями и попечение о больных и раненых. В прифронтовой полосе при храмах существовали убежища для стариков и детей, а также – перевязочные пункты, особенно важные в период отступлений 1941-42 г., когда многие церковные приходы взяли на себя заботу о брошенных на произвол судьбы раненых.
Сразу после освобождения Киева (6 ноября 1943 г.) Покровский женский монастырь исключительно на свои средства и своими силами оборудовал госпиталь, который целиком обслуживали в качестве медсестер и санитарок сестры монастыря. Когда монастырский госпиталь стал военным эвакогоспиталем, сестры продолжали работать в нем и делали это до 1946 г. За этот подвиг монастырь получил ряд правительственных благодарностей. И это – не единственный случай (27).
29.jpg Особой страницей является деятельность выдающегося хирурга архиепископа Луки (Войно-Ясенецкого). Во время своей Красноярской ссылки, в начале войны, он по собственному почину, встречая сопротивление властей, стал работать в эвакогоспитале в Красноярске, впоследствии заняв должность главного хирурга. С 1943 года, став епископом Тамбовским, возглавил Тамбовский эвакогоспиталь, где работал вплоть до 1945 года, ежедневно делая по нескольку операций. Благодаря его трудам, были спасены и вылечены тысячи красноармейцев. В операционной у него висела икона, операции он не начинал без молитвы. Показателен следующий факт: когда ему вручали награду за самоотверженный труд, то выразили надежду, что он и далее будет оперировать и консультировать. На это Владыка сказал: «Я всегда стремился служить народу и спасать людей. И я спас бы их гораздо больше, если бы вы не таскали меня по тюрьмам и лагерям». Все обомлели. Потом кто-то из начальства робко заметил, что нельзя так уж все припоминать, надо иногда и забывать. И снова раздался громовой бас Владыки: «Ну уж нет. Этого я никогда не забуду». За фундаментальный труд «Очерки гнойной хирургии» архиепископ Лука в 1945 г. был удостоен Сталинской премии I степени, большую часть которой он пожертвовал на помощь сиротам.
Большое значение имели сборы средств Церковью на помощь армии, а также на помощь сиротам и восстановление разоренных областей страны. Митрополит Сергий практически нелегально начал церковные сборы на оборону страны. Пятого января 1943 года он послал Сталину телеграмму, прося его разрешения на открытие Церковью банковского счета, на который вносились бы все деньги, пожертвованные на оборону во всех храмах страны. Сталин дал свое письменное согласие и от лица Красной Армии поблагодарил Церковь за ее труды. Телеграмма митрополита Ленинградского Алексия И. В. Сталину 13 мая 1943 г.:
«Ленинградская епархия, выполняя данное Вам обещание всемерно продолжать свою помощь нашей доблестной Красной Армии и осуществляя Ваш призыв всячески содействовать обороноспособности нашей Родины, собрала и внесла дополнительно к ранее перечисленным 3 682 143 рублям ещё 1 769 200 рублей и продолжает сбор средств на танковую колону имени Дмитрия Донского. Духовенство и верующие преисполнены твёрдой веры в близкую победу нашу над злобным фашизмом, и все мы уповаем на помощь Божию Вам и русскому воинству под Вашим верховным водительством, защищающему правовое дело и несущему свободу нашим братьям и сестрам, подпавшим временно под тяжкое иго врага. Молю Бога ниспослать Отечеству нашему и Вам Свою победительную силу».
А всего православные жители Ленинграда пожертвовали около 16 миллионов рублей. Сохранилась история о том, как неизвестный богомолец положил во Владимирском соборе под иконой Святителя Николая сто пятьдесят золотых николаевских червонцев: для голодающего города это было целое сокровище (29).
 Наименование танковой колонны «Димитрий Донской», равно как и эскадрильи «Александр Невский», не случайно: в своих проповедях митрополит Ленинградский Алексий постоянно подчеркивал, что эти святые одерживали победы не просто благодаря своему патриотизму, но благодаря «глубокой вере русского народа, что Бог поможет в правом деле… Так и теперь мы верим поэтому, что все небесные силы с нами». На церковные шесть миллионов было построено 40 танков, составивших колонну «Дмитрий Донской». Средства на нее собирались не только в блокадном Ленинграде, но и на оккупированной территории.
Примечательно слово, сказанное Николаем, митрополитом Крутицким и Коломенским при передаче танковой колонны частям Красной Армии, и ответ красноармейцев. Митрополит обратился так: «Гоните ненавистного врага из нашей Великой Руси. Пусть славное имя Дмитрия Донского ведет вас на битву за священную Русскую землю! Вперед к победе, братья-воины!». В ответ командование части заявило следующее: «Выполняя Ваш наказ, рядовые, сержанты и офицеры нашей части на врученных Вами танках, полные любви к своей матери-Родине, громят заклятого врага, изгоняя его с нашей земли».
При этом следует отметить, что колонна «Дмитрий Донской» и эскадрилья «Александр Невский» лишь капля в море церковных пожертвований. В общей сложности они составили не менее четырехсот миллионов рублей, не считая вещей, ценностей, и в ряде случаев целенаправленно направлялись на создание того или иного танкового или авиационного подразделения. Так, православные верующие Новосибирска пожертвовали более 110 000 рублей на сибирскую эскадрилью «За Родину».
В достаточно сложных условиях оказалась иерархия на территории, оккупированной немцами. Неправильно говорить о том, что немцы открывали церкви на оккупированной территории: на самом деле они лишь не препятствовали их открытию верующими. Вкладывали же силы и средства, часто последние, русские, украинцы и белорусы – жители оккупированных территорий. В политике немцев на оккупированных территориях сталкивались две линии: одна – от представителей средних (лишь отчасти и высших) военных кругов, заинтересованных в лояльности населения оккупированных областей, а следовательно, и в единой канонической церковной организации. Другая линия, исходившая от Розенберга и Гитлера, была нацелена на деморализацию, разобщение, в конечном счете, уничтожение русских людей и, следовательно, инициировала религиозный хаос и церковный раскол. Вот что говорил Гитлер на совещании 11 апреля 1942 года: «Необходимо запретить устройство единых церквей для сколько-нибудь значительных русских территорий. Нашим интересам соответствовало бы такое положение, при котором каждая деревня имела бы собственную секту, где развивались бы свои особые представления о боге. Даже если в этом случае в отдельных деревнях возникнут шаманские культы, подобно негритянским или американо-индейским, то мы могли бы это только приветствовать, ибо это лишь увеличило бы количество факторов, дробящих русское пространство на мелкие единицы» (30). Цитата достаточно красноречивая и весьма злободневная. Не то же ли происходит сейчас на территории Российской Федерации, Украины и Белоруссии, когда лишь по официальным данным насчитывается несколько сотен сект с числом адептов до миллиона, и большинство из них создано на западные деньги?
 

Исходя из гитлеровских инструкций, германские власти стремились всячески расколоть Церковь на оккупированных территориях. Немецкая политика в отношении Православной Церкви в Белоруссии была сформулирована Розенбергом после свидания с Гитлером и Борманом. 8 мая 1942 года Розенберг писал своим двум рейхскомиссарам, что Русская Православная Церковь не должна распространять свое влияние на православных белорусов, и её деятельность не должна простираться за границу расселения великороссов. Эта политика привела к полному отделению так называемой Белорусской автономной Церкви от Экзархата в Прибалтике. Немцы навязывали независимость (автокефалию) Церкви в Белоруссии, но епископат во главе с митрополитом Пантелеимоном в конечном счете её не принял.

На Украине, благодаря подогреваемому ещё с 1914 г. Германским генштабом националистическому фактору, Церковь удалось расколоть. Помимо канонической Украинской автономной Церкви во главе с митрополитом Алексием (Громадским), была образована антирусская автокефальная церковь во главе с митрополитом Поликарпом (Сикорским), целиком поддержавшая фашистов. Против митрополита Алексия (Громадского) всё время велась усиленная агитация как против врага Украины, и он был 7 мая 1943 г. убит из засады возле Почаевской Лавры бандеровцами. В августе того же 1943 года был повешен бандеровцами епископ Мануил (Тарновский), принадлежащий к иерархии канонической Украинской Церкви (31). Большинство епископата сохранило верность Московскому Патриархату, но даже некоторые из тех, кто вышел из канонического подчинения, такие как епископ Пинский и Полесский Александр, тайно помогали партизанам –продуктами и медикаментами.
Особого внимания достоин феномен митрополита Виленского и Литовского Сергия (Воскресенского), Экзарха Московского Патриархата в Прибалтике. Необходимо отметить, что ему удалось сохранить единство, несмотря на все давление немцев. Его взаимоотношения с немцами строились всецело на антикоммунистической, а не антирусской почве. Арестованный гестапо сразу после оккупации Риги, митрополит Сергий скоро был освобождён, убедив немцев в своём антикоммунизме, и добился разрешения на открытие Миссии РПЦ. Сам он рассматривал свое т.н. сотрудничество с немцами как сложную игру для блага Церкви и России. Он часто говорил: «Не таких обманывали, с НКВД справлялись, а этих колбасников обмануть не трудно» (32). Псковская миссия охватывала огромную территорию от Пскова до Ленинграда. Успехи Миссии превзошли все ожидания. В результате только на территории Псковской области было открыто 200 храмов. Благодаря Миссии были крещены десятки тысяч русских людей, тысячи получили начатки религиозного образования. В Пскове, Риге и Вильнюсе были открыты богословские курсы, на которых получили богословское образование десятки будущих пастырей Русской Православной Церкви. Один из членов Миссии о. Алексий Ионов подчёркивал, что работа велась без каких-либо директив от оккупационных властей: «Со стороны немецких властей никаких инструкций специального или специфического характера Миссия не получила. Если бы эти инструкции были даны или навязаны, вряд ли наша Миссия состоялась. Я хорошо знал настроение членов Миссии» (33). В просветительской деятельности Псковской миссии явно выражалось патриотическое начало: ее катехизаторы и учителя призывали к возрождению России «единой и неделимой» в противовес расистской линии Гитлера-Розенберга, предпочитавших видеть Россию расчлененной на ряд марионеточных республик и генерал-губернаторств. Тем не менее, встреча с партизанами для члена Миссии заканчивалась смертью.
 
Самым значительным событием была передача Церкви Тихвинской иконы Божией Матери. Икона была спасена из сгоревшего храма в Тихвине и передана Церкви немцами, которые постарались использовать передачу в пропагандистских целях. На соборной площади Пскова была воздвигнута платформа, а на ней аналой, куда водрузили икону. Там, при огромном собрании народа, секретарь Миссии священник Георгий Бенигсен бесстрашно произнёс проповедь, в которой говорил о подвиге св. князя Александра Невского, освободившего Псков и Новгород от иноземного нашествия (34).
Просуществовала Миссия с августа 1941 г. по февраль 1944 г. Сам митрополит Сергий был убит офицерами СД весной накануне Пасхи 1944 года за свою патриотическую деятельность. Все причастные к деятельности Миссии, оставшиеся на территории СССР, были впоследствии арестованы и направлены в лагеря на почти верную смерть. «И сегодня, – справедливо писал один из миссионеров, – нашу борьбу хотят изобразить как сотрудничество с фашистами. Бог судья тем, кто хочет запятнать наше святое и светлое дело, за которое одни из наших работников, в том числе священники и епископы, погибли от пуль большевистских агентов, других арестовывало и убивало гитлеровское гестапо».
Недавно скончавшийся духовник Санкт-Петербургской Православной Духовной Академии архимандрит Кирилл (Начис) 13 октября 1950 года был арестован МГБ за работу в Псковской Миссии. Осуждён ОСО на десять лет ИТЛ. Отбывал срок в лагере Минеральный. Освобождён из лагеря 15 октября 1955 года. Реабилитирован 21 мая 1957 года. Окончил Ленинградскую Духовную Академию со степенью кандидата богословия, был профессорским стипендиатом, преподавателем семинарии и Академии, принял священный сан, пострижен в монашество, возведен в сан архимандрита (1976 г.) (35).
Как и весь русский народ, Русская Православная Церковь тяжело пострадала во время Великой Отечественной войны. По далеко неполным и неточным оценкам комиссии по расследованию немецко-фашистских злодеяний, немцами было уничтожено или разрушено 1670 церквей и 69 часовен. Если с одной стороны, под это число подпало большое количество храмов, разрушенных коммунистами до войны, то с другой стороны, в нем не учитывались все скромные деревенские церкви, сожженные вместе с запертым в них народом карателями в Белоруссии и на Украине. Зачастую немецкие зондеркоманды собирали в белорусских деревнях весь народ в церковь, отфильтровывали молодых и крепких и угоняли на работу в Германию, а оставшихся запирали в церкви и сжигали. Такая трагедия произошла, например, 15 февраля 1943 года в селе Хворостово Минской области, когда во время Сретенского богослужения, немцы загнали всех жителей в храм, якобы на молитву. Предчувствуя недоброе, настоятель церкви о. Иоанн Лойко призвал прихожан всех усердно молиться и причаститься Святых Христовых Таин. Во время пения «Верую» стали силой выводить из церкви молодых женщин и девушек для отправки в Германию. О. Иоанн попросил офицера не прерывать богослужения. В ответ фашист сбил его с ног. А затем двери храма были забиты и к нему подъехало несколько саней с соломой… Позднее полицаи показывали на суде, что из горящей церкви раздавалось всенародное пение «Тело Христово приимите, Источника Бессмертного вкусите». И это лишь один из многих сотен подобных случаев.
Личным примером духовенство РПЦ призывало к мобилизации всех сил в помощь обороне и укреплению тыла. Всё это не могло не оказать воздействия и на религиозную политику советского правительства. В начале войны полностью прекратилась антирелигиозная пропаганда, была свёрнута деятельность «Союза воинствующих безбожников». Сталин порекомендовал «главному безбожнику» Е. Ярославскому (Губельману) публично отметить патриотическую позицию Церкви. Тот не посмел ослушаться и после долгих сомнений 2 сентября подготовил статью «Почему религиозные люди против Гитлера», правда, подписал её трудноузнаваемым псевдонимом Каций Адамиани (36).
 
Переломный момент в отношениях между Церковью и государством произошёл в 1943 г. Так, газета «Известия» сообщала: «4 сентября у Председателя Совета Народных Комиссаров СССР товарища И. В. Сталина состоялся приём, во время которого имела место беседа с Патриаршим Местоблюстителем митрополитом Сергием, Ленинградским митрополитом Алексием и Экзархом Украины Киевским и Галицким митрополитом Николаем. Во время беседы митрополит Сергий довёл до сведения Председателя Совнаркома, что в руководящих кругах Православной Церкви имеется намерение в ближайшее время созвать Собор епископов для избрания Патриарха Московского и всея Руси и образования при Патриархе Святейшего Синода. Глава Правительства товарищ И. В. Сталин сочувственно отнёсся к этим предложениям и заявил, что со стороны Правительства не будет к этому препятствий. При беседе присутствовал Заместитель Председателя Совнаркома СССР тов. В. М. Молотов» (37).
Число убитых священнослужителей в войну не поддается подсчету, тем более что трудно отделить погибших в войну от репрессированных, и, по большому счету, до последнего пятнадцатилетия никто подобными исследованиями не занимался. Лишь изредка в литературе о Великой Отечественной войне мелькали сведения о погибших священнослужителях, чаще всего – одной-двумя строчками. Например: «Расстрелян священник Александр Новик с женой и детьми… Сожжен священник Назоревский с дочерью… Убит 72-летний протоиерей Павел Сосновский с 11-летним мальчиком… После мучительных пыток расстрелян 47-летний священник о. Павел Щерба» (38).
Более того, хрущевско-брежневская власть и ее пропагандисты зачастую оказывались неблагодарными к тем, кто сражался за Родину и полагал за нее жизнь, если они были священнослужителями. Одним из свидетельств этого является памятник сожженным в селе Хворостово (Полесье), где среди всех поименно названных жертв нет только одного имени – священника Иоанна Лойко. Из военно-документальной литературы целенаправленно изымались свидетельства о священниках-воинах, священниках-партизанах. Например, в книге И. Шубитыдзе «Полесские были», изданной в Минске в 1969 г., имена священнослужителей упоминались, а в издании 1974 г. – нет. В обширных трудах по истории Великой Отечественной войне вклад Церкви в победу целенаправленно замалчивался, а иногда писались и явно клеветнические книги наподобие «Союз меча и креста» (1969 г). Только в последнее время стали появляться публикации, правдиво и объективно освещающие роль Русской Православной Церкви в войне, особенно следует выделить труды М.В.Шкаровского.
В заключение, хотелось бы сказать, что Великая отечественная для нас не кончилась, она продолжается с огромными потерями сегодня, только пока без бомбежек и артобстрелов. Поясню свои слова. На совещании в ставке за несколько дней до начала войны, 16 июня 1941 года, Гитлер говорил: «Мы должны сознательно проводить политику на сокращение населения. Средствами пропаганды, особенно через прессу, радио, кино, листовки, доклады постоянно внушать населению мысль о том, что вредно иметь много детей. Нужно показывать, каких больших средств стоит воспитание детей и что можно было бы приобрести на эти средства. Должна быть развернута широчайшая пропаганда противозачаточных средств. Следует всячески способствовать расширению сети абортариев… Не оказывать никакой поддержки детским садам и другим подобным учреждениям… Никакой помощи многодетным семьям… На всей русской территории всячески способствовать развитию и пропаганде употребления спиртных напитков в широком ассортименте и в любое время… Эта масса расово неполноценных, тупых людей нуждается в алкоголизме и руководстве» (39).
Если мы посмотрим на то, что делается вокруг нас, то с удивлением увидим, что абсолютно все здесь перечисленное в той или иной мере выполняется. Каждый год в России убивают шесть миллионов неродившихся детей. Каждый год в России только от алкогольных отравлений погибает 300000 человек, в стране не менее семи миллионов хронических алкоголиков и четырех миллионов наркоманов. Если мы – как представители Церкви, так и общественности – не возвысим свой властный голос против этого тихого убийства, невидимой информационной войны, то через двадцать-тридцать лет Россию можно будет брать голыми руками – некому будет ее защищать и некому в ней работать. Тогда мы окажемся недостойны памяти наших павших предков, в том числе, миллионов верующих и сотен священнослужителей, и характеристика Гитлера, к сожалению, будет абсолютно верной.
Надо неукоснительно говорить миру всю правду о той войне, не будем забывать, что русских в годы ВОВ погибло 66,2%. И не надо бояться той клеветы, которая широким фронтом развернулась против великого подвига нашего народа. Но для того, чтобы нам победить в этой борьбе, нужна воля, а для нее – вера в Бога, Божий промысл и назначение России – такая вера, какая была у Патриаршего местоблюстителя митрополита Сергия, митрополита Киевского Николая, митрополита Ленинградского Алексия, архиепископа Луки (Войно-Ясенецкого), протоиерея Александра Романушко и сотен других подвижников благочестия. И да поможет нам Бог в стяжании такой веры для спасения России и Русского народа.
День Победы 9 мая 1945 года пришелся на перенесенный (по церковному календарю, из-за Пасхи) день памяти святого великомученика Георгия Победоносца, небесного покровителя христианского воинства. От фашистской Германии Акт о безоговорочной капитуляции подписал адмирал Денниц и это тоже знаменательно: святой Георгий победил Денницу.
Митрополит Петрозаводский и Карельский Константин (Горянов О. А.)
академик РАЕН, Председатель Синодальной богослужебной комиссии, профессор
https://valaam.ru/publishing/26905/

ЦАРСКИЙ ПОЭТ, ИЛИ МОЛИТВА СЕРГЕЯ БЕХТЕЕВА

104329711_Foto_S_Behteeva_s_avtografom_s_oblozhki_romana_v_stihah_Dva_pisma_1925_g
4.05.1954. – Умер поэт, белый офицер-эмигрант Сергей Сергеевич Бехтеев
Давайте посмотрим: кто из советских поэтов воспел Гражданскую войну как нечто романтическое и необходимое?
Ну разве что Багрицкий и Светлов, которые в реальности не столько воевали на Гражданской, сколько создавали миф о своем участии в ней.
Русские же поэты каким-то шестым чувством ощущали сермяжную истину, что воспевать тут особенно нечего, стараясь держаться подальше от этой братоубийственной бойни и любыми путями сторонясь ее и в жизни, и в творчестве.
И Сергей Есенин не стеснялся признаться: “Под грохот и рев мортир Другую явил я отвагу – Был первый в стране дезертир”.
Вот когда началась Отечественная война – тогда наши поэты проявили себя во всем блеске.
Один только Твардовский чего стоит, не говоря о десятках других.
Но для воинов Белой гвардии та Гражданская была на деле Отечественной.
Ведь у них отнимали Родину.
Потому-то и дала она столько русских витязей, одинаково владевших оружием и поэтическим словом.
Среди них был офицер-кавалергард и проникновенный поэт Сергей Бехтеев.
Повторяю еще раз, потому что это очень важно: сейчас, в наше подлое, жестокое и лицемерное время стихи белогвардейских офицеров читаются и воспринимаются крайне современно.
Более того, в них находишь удивительные поэтические совпадения.
В 1992 году я писал в стихотворении “В конце века”, когда о поэте Сергее Бехтееве абсолютно ничего не знал и не слышал:
…В начале жестокого века
антихрист ворвался в наш Дом.
Змеились чужие идеи,
в подвалах жила Красота,
покуда всё те ж иудеи
опять распинали Христа.
В подполье скрываясь доныне,
врагу Красота не сдалась.
Быть может, молитвами Сына
Россия из пепла спаслась.
Кровавые сверглись идеи,
издохла бесовская рать…
Да только всё те ж иудеи
Россию взялись распинать.
И вдруг читаю теперь такие строки в его стихотворении “Русская Голгофа”, написанном в 1920 году, да к тому же исполненном в том же ритме:
Ликует Антихрист-Иуда,
Довольный успехом побед:
Свершилось вселенское чудо,
И царства христьянского – нет!
Гремит сатана батогами
И в пляске над грудой гробов
Кровавой звездой и рогами
Своих награждает рабов.
И воинство с красной звездою,
Приняв роковую печать,
К кресту пригвождает с хулою
Несчастную Родину-Мать!
Как будто и не было 68 лет, отделяющих по времени эти два стихотворения!..
Всё повторилось в России с какой-то дьявольской закономерностью, лишь только с большей подлостью и с большим коварством.
Поэтическое восприятие и отражение этого коварства оказались практически идентичны.
Вот уже почти двадцать лет русская патриотическая пресса пишет о закабалении России инородческой “пятой колонной″, превратившейся на деле уже в “шестую колонну” безчисленных предателей и грабителей нашего национального достояния.
И все эти годы мы говорим о безразличии населения к бедам страны, все эти годы мы безуспешно призываем русских к объединению перед личиной всемірного, циничного Хама, нагло попирающего наши традиции и нашу культуру.
Современный безстрашный поэт мог бы слово в слово повторить все то, что в 1921 году Сергей Бехтеев выплеснул из своего сердца в стихотворении “Мать”, которое абсолютно актуально и для нынешних дней:
Во имя безумной идеи “свобод”
В крови задыхается русский народ,
Безсильный сорвать свои путы,
Безсильный злодеев из царства изгнать,
Безсильный за правое дело восстать
В годины невиданной смуты.
…О, люди! О, братья! Забудем раздор!
Ведь тризна злодеев – наш русский позор,
Глумленье над трупом любимым.
Пора помириться! Довольно молчать!
Ведь это же нашу несчастную Мать
Насилуют в доме родимом!
Теперь, когда атеистический XX век остался у нас за спиной, мы можем спросить сами себя: что было превыше всего для Российской империи как государства в прежние времена?
Что являлось гарантом ее неколебимой державной стойкости перед любым врагом и любым несчастьем?
И ответ может быть только один: Царь и Бог.
Когда в сердце народа был Царь, а в душе – Бог, тогда никакая беда нам была не страшна и никакой враг не мог нас осилить. Но как только народ наш отрекся от Царя и от Бога, – беды, трагедии и катастрофы обрушились на Россию безконечным потоком. (Тут необходимо сказать, что отречение Царя от власти было невозможно без отречения от Него народа.
К тому же Николай II не отрекался ни от монархии, ни от Державы, он лишь передал престол брату Михаилу.)
Без Царя и без Бога нет правды, нет высшей Истины и нет справедливости на земле.
Поэт и беззаветный патриот Сергей Бехтеев настолько остро чувствовал и понимал это, что, начиная с 1917 года, уже ни о чем другом не мог говорить в своих стихах.
Его лира, точно вечевой колокол, изо всех сил пыталась пробудить оглохший в распрях и заблудший народ, заставить очнуться Россию и осознать свое гибельное сиротство.
Его так и называли при жизни – “Царский звонарь”.
Но зов этой набатной лиры уже почти никто не слышал в народной среде:
Гулко несется заутренний звон,
Будит упрямо заспавшихся он,
Но, погруженный в тревоги забот,
Спит непробудно плененный народ.
Спит наша Русь, отгоняя сквозь сон
В двери стучащийся радостный звон,
Вновь неспособная сердцем принять
Мира и веры былой благодать.
Но даже сквозь кровь и муки Гражданской войны и сквозь тягостные годы эмиграции Сергей Бехтеев пронес веру в воскрешение богоносного народа и Российской империи, веру в неизбежное признание нашей Родиной святости Царя.
Да, удивляет, но не поражает дар предвидения поэта, поскольку поэт милостью Божьей никогда не сомневается в том, что свет Истины и дух справедливости рано или поздно, хоть через века, но побеждают любое зло и всякую ложь. Он знал – русский Царь воскреснет и вместе со своей замученной Семьей обретет святость.
Все случилось гораздо раньше и в точности с прозрением поэта:
Пройдут века, ночные тени
Разгонит светлая заря,
И мы склонимся на колени
К ногам Державного Царя.
Забудет Русь свои печали,
Кровавых распрей времена;
Но сохранят веков скрижали
Святых Страдальцев Имена.
На месте том, где люди злые
Сжигали Тех, Кто святы нам,
Поднимет главы золотые
Победоносный Божий Храм.
И, Русь с небес благословляя,
Восстанет Образ неземной
Царя-Страдальца Николая
С Его замученной Семьей.
Сергей Сергеевич Бехтеев родился 7 апреля 1879 года своем родовом селе Липовке (ныне Задонского района, Липецкой области) в родовитой дворянской семье, в которой глубоко были заложены основы православного видения міра.
Учился и воспитывался в Императорском Александровском (Царскосельском) лицее, где в свое время учился А.С. Пушкин.
Там же он впитал и любовь к поэтическому слову.
Три родных сестры С. Бехтеева состояли фрейлинами Царского двора, и потому с юности он близко соприкасался с придворной жизнью и ее атмосферой.
В дальнейшем верность Императорской Семье и приверженность монархии он сохранит в душе до конца своих дней.
По окончании Лицея он поступил на службу в подшефный Ее Императорскому Величеству Кавалергардский полк, где получил офицерское звание.
Свой первый сборник стихов он издал в 1903 году.
Книга эта вышла с посвящением матери Царя Николая II Императрице Марии Федоровне.
С началом Міровой войны С. Бехтеев служит в действующей армии и после получения ранения в голову попадает в Дворцовый лазарет, где удостаивается посещения Государыней Александрой Федоровной с Великими Княжнами.
После лечения вновь отправляется на фронт и снова получает ранение – в грудь.
Для лечения уезжает в начале 1917 года на Кавказ, в Кисловодск и Пятигорск. Там и застает его известие об отречении Государя.
В октябре 1917 года поэт, видя хаос беззакония и разгром прежней жизни, пишет пять стихотворений – “Россия”, “Боже, Царя сохрани”, “Верноподданным”, “Святая ночь” и легендарная “Молитва”, ставшая затем широко известной в Советской России.
Через графиню А.В. Гендрикову эти стихи удалось передать в Тобольск Царской Семье, для которой они стали большой моральной поддержкой.
Со стихотворением “Молитва”, была связана удивительная мистическая история.
Дело в том, что во время расследования Комиссией Н.А. Соколова преступления в Екатеринбурге автограф “Молитвы”, сделанный рукой Великой Княжны Ольги, был обнаружен в книге, подаренной ей матерью – Императрицей Александрой Федоровной (на книге сохранилась надпись: “В. К. Ольге. 1917. Мама. Тобольск”).
По этой причине долгое время авторство “Молитвы” приписывалось царевне Ольге и в советское время “Молитва” даже публиковалась под ее именем.
Эта история и впрямь выглядела очень правдоподобно: царевны при их кротости перед своей гибелью действительно могли молить Господа о прощении их мучителей.
Владыка міра, Бог вселенной!
Благослови молитвой нас
И дай покой душе смиренной
В невыносимый, смертный час.
И у преддверия могилы
Вдохни в уста Твоих рабов
Нечеловеческие силы
Молиться кротко за врагов!
Сознавая свой офицерский долг служить гибнущей Отчизне, Сергей Бехтеев в 1918 г. вступает в Добровольческую армию, становится участником первого “Ледяного” 80-дневного похода.
В ней он воюет с 1918 по 1920 год, публикуясь в некоторых военных газетах.
Свой долг Сергей Бехтеев исполняет до конца, разделив все тяготы и скорби с Белым воинством.
В рядах Белой армии поэт отступает в Крым. В ноябре 1920 года он навсегда покидает Россию, со множеством русских изгнанников отплыв на пароходе из Керчи в Турцию.
Найдя затем вместе с врангелевскими частями прибежище в Сербии неподалеку от г. Нови Сад, С.С. Бехтеев становится активным участником общественной жизни русской эмиграции.
Он избирается председателем новисадского отделения Русского национально-монархического союза, пишет статьи, редактирует и издает монархические газеты.
Свою гражданскую лирику он объединяет в сборник “Песни русской скорби и слез”, который выходит в свет в Мюнхене в 1923 году.
В 1925 году выходит его автобиографический роман “Два письма”; в нем он с болью говорит о причинах поражения Добровольческой армии.
Любовная лирика Бехтеева вошла в книгу “Песни сердца”, изданную в Белграде в 1927 году.
Но главный мотив поэзии Бехтеева – это, конечно, трагедия России, измена Царю ближнего окружения, предательство интеллигенцией и русским дворянством белой идеи и надежда на воскрешение великой Империи.
В конце 1929 года С.С. Бехтеев переехал во Францию и поселился в Ницце, где и провел все свои оставшиеся годы, состоя ктитором храма во имя Державной Иконы Божией Матери (на его средства и его трудами были устроены два иконостаса: Державной иконы Божией Матери и преп. Серафима Саровского).
Здесь он тоже вошел в круг русских единомышленников, так как в Ницце находился один из монархических центров.
В 1934 году здесь же был издан его сборник стихов “Царский гусляр”
В 1949, 1950, 1951 и 1952 гг. вышли в свет четыре его книги, объединенные одним названием “Святая Русь” и ставшие полным собранием стихотворений.
Идея “За Веру, Царя и Отечество” настолько глубоко проникла в сознание поэта-монархиста Сергея Бехтеева, что никакие другие идеи, захватившие в то время Европу, и никакие другие события, происходившие в міре, уже не волновали его сознание.
Даже Вторая міровая война никак не отразилась в его стихах, в которых он продолжал воспевать Россию, запечатленную его душой до революционной смуты.
Все творчество Бехтеева – это неустанная, самозабвенная молитва за Святую Русь.
Скончался С.С. Бехтеев 4 мая 1954 года. Похоронен на русском кладбище в Ницце.
На могильной плите сделана надпись: «Корнет. Лицеист Императорского Александровского Лицея 59 курса, царский поэт и офицер белой армии».
Время все расставляет по своим местам. Шелуха отпадает и превращается в прах.
Но живое слово, за которым стоят честь и достоинство, как зеленая ветвь, пробивается сквозь любые нагромождения лжи и клеветы.
Поэты Белой гвардии возвращаются на Родину своим блистательным творчеством.
Они возвращаются к нам на века и уже никогда не уйдут из наших сердец.
Валерий Хатюшин
http://www.pokaianie.ru/guestbook

ЕВРОПОБЕСИЕ: КОНСТАНТИН ЛЕОНТЬЕВ МЕЖДУ ИДЕОЛОГИЕЙ И ВЕРОЙ

286607_p
Константин Леонтьев – врач, дипломат, писатель, консервативный публицист, историософ в лучших русских традициях XIX века, а в последний год своей жизни – монах с именем Климент. Путь от Константина к Клименту – «долгие дни умственного одиночества», как он сам его описывает, – начался на Балканах с обета, который светский эстет и российский консул в Салониках дает Богородице перед лицом смерти: в случае выздоровления принять монашеский постриг у афонских монахов. Это было в 1871 году. Дорога от Афона до Оптиной Пустыни длится 20 лет. В 1891 году Константин стал Климентом по благословению оптинского старца Амвросия (духовного наставника Леонтьева с 1874 г.). Спустя несколько месяцев монах Климент умер в Троице-Сергиевой Лавре.
Две болгарские роковые даты оставляют прочный след и присутствуют в текстах Константина Леонтьева до его последнего вздоха: 1872 год – учреждение Болгарского Экзархата – и 1878 год – освобождение Болгарии (без Царьграда).
«Болгарский вопрос», как русская общественность называла болгаро-греческий церковный спор, является постоянным и в то же время личным вопросом публицистики Леонтьева и его частной переписки. Фундаментальная тема, боль и страх Леонтьева – «европобесие». Мы используем этот термин, поскольку Леонтьев вводит понятие «болгаробесие» в отношении доминирующей проболгарской позиции русской общественности по церковному вопросу. Однако русское «болгаробесие» является частным примером русского, славянского и болгарского «европобесия» – страсти к европейской либеральной идее в XIX веке: «наше вечное умственное рабство перед их идеями»[1].
У Константина Леонтьева три основных подхода к болгарскому вопросу: геополитический (Восточный вопрос, проливы, восточноправославная конфедерация), идеологический (панславизм, византизм, славизм, босфорский русизм) и метафизический (православный).
Восточный вопрос как геополитическая мистика
Первостепенной геополитической целью Восточного вопроса для Леонтьева является захват Царьграда и проливов. «Платоническое освобождение славян» является второстепенным[2].
«Завоевание Босфора – это судьба России», и здесь ее «естественным союзником» являются болгары.
«Восточный» вопрос для Леонтьева – прежде всего «церковный»: Царьград необходим, чтобы стать центром «Восточноправославного союза»[3].
Вид на Босфор и Константинополь со стороны Мраморного моря Вид на Босфор и Константинополь со стороны Мраморного моря
Болгаро-греческий церковный спор ставит под сомнение мечту Леонтьева о сакральной реализации Восточного вопроса и «нового восточного мира»[4].
Цель возглавляемой Россией «восточной федерации независимых государств» – «оборонительный союз против Западной Европы», против «нового федерального Запада»[5].
Отсюда идет болезненная реакция Леонтьева на «болгарскую литургию» 6 января 1872 года. Опасения Леонтьева о «лжебогомольном движении болгар» являются мистическими:
«Страшнее всех их брат близкий, брат младший и как будто бы беззащитный, если он заражен чем-либо таким, что, при неосторожности, может быть и для нас смертоносным… Только при болгарском вопросе впервые, с самого начала нашей истории, в русском сердце вступили в борьбу две силы, создавшие нашу русскую государственность: племенное славянство наше и византизм церковный. Я сказал и облегчил себе душу!»[6].
Леонтьев не эллинофил, не болгарофоб и не славянофоб. Дело в мистическом приоритете: главное – Церковь
Мистический взгляд Леонтьева преобладает над его историческими наблюдениями болгар. Уже в 1880-е годы публицистика Леонтьева горячо защищает греческую позицию, но причины этого тоже остаются мистическими. Речь идет не об эллинофилии, болгарофобии или славянофобии, а о мистическом приоритете:
«Не греки должны быть важны для нас сами по себе как греки, а важны Восточные Церкви, по исторической случайности оставшиеся в руках греков»[7].
На фоне проболгарской русской общественной мысли Леонтьев – одиночка. Достоевский является единомышленником по этому вопросу, но в личной переписке, а не публично. Либеральная русская печать занимает полностью проболгарскую позицию, защищает национальные устремления болгар, не скрывает грубого давления греческого духовенства против богослужения на славянском языке[8].
Консервативные издания во главе с Михаилом Катковым и Алексеем Сувориным поддерживают болгарскую идею, за исключением газеты «Гражданин». Катков прекратил публиковать Леонтьева из-за его православного и аскетического духа, которого он не понимал:
«Его Православие было серенькое, разведенное либеральностью, а когда я развернул вполне знамя моего белого Православия, то он испугался этого варварства и безумия… я возразил ему, что все это сообразно с мнениями лучших монахов, а он сказал: “Монахи ничего не понимают!”»[9].
Леонтьев не мог знать, однако, что не только Катков со своим «сереньким Православием», но и святитель Феофан Затворник был на стороне болгар в церковном вопросе:
«Болгары… не виноваты. Они не могли сами отстать от Патриархата и не отставали, а просили. Но когда они просили, то Патриархат должен был их отпустить. Не отпустил? Они и устроили себе увольнение другою дорогою… Виноват Патриархат. Собор же их, осудивший болгар, – верх безобразия»[10].
Поздний славянофил и ранний панславист Иван Аксаков тоже на стороне болгар. Славянские комитеты при активном его содействии популяризируют болгарскую средневековую историю и историю Православной Церкви в Болгарии. Русская Церковь воздерживается от участия в споре.
Неслучайно Леонтьев говорит не о славянобесии, а о «болгаробесии» в русском обществе. Образ греков в русской общественной мысли является нарицательным, они «фанариоты», а болгары – свободолюбивые и незаслуженно обиженные христиане.
Мистический страх Леонтьева перед «загадочным народом» и его воздействием на российскую мысль имеет свои основания: «Все болгарские интересы считались почему-то прямо русскими интересами; все враги болгар – нашими врагами»[11]. Леонтьев демонизирует болгарское влияние на русское сознание:
«Болгарские демагоги знали все хорошо и все сделали ловко, дабы вылущить свое население поскорее из греков во Фракии и Македонии, они заставили Россию идти за собой с повязкой на очах!»[12].
Позже, в 1880-е годы, в либеральной печати также говорится о «славянской горячке, охватившей все общество, которое положительно бредило славянством», о «фальшивых, фантастических понятиях о славянах…», которые «Русская мысль» красиво и задолго до «воображаемых сообществ» Бенедикта Андерсона определяет как «воображаемых славян»[13]. Для русских болгары были «воображаемые славяне», как «дед Иван» (дядо Иван) был «воображаемой Россией». И в 1877 году они встретились реально.
Восточный вопрос как идеологическая эстетика
Идеологический подход Леонтьева к Восточному вопросу порожден страхом новоевропейского влияния на Россию через болгар и югославян. Вместо европейской либеральной идеологии Леонтьев предлагает свою, оборонительную идеологическую доктрину: византизм. После взятия Царьграда византизм должен обеспечить преемственность «невской цивилизации» в «новом босфорском русизме».
«Всеславянский вопрос» – «либеральное зло», тогда как «православно-восточный вопрос» – идеал политического спасения
Византизм Леонтьева – это религиозный панславизм, реакция на «либеральное всеславянство»; «всеславянский вопрос» – «либеральное зло», тогда как «православно-восточный вопрос» – идеал политического спасения[14]. «Я опасаюсь либерального всеславянства»[15], – признается Леонтьев в письме Владимиру Соловьеву.
Византизм Леонтьева содержит «культурный славизм» как часть «культурно-эстетического идеала» в поисках нового культурно-исторического типа, унаследованного Николаем Данилевским. Византизм Леонтьева должен прервать духовную связь России с Европой 1789 года: «антикатолической, антирелигиозной, антимонархической, либеральной, рационалистической»[16], с «сатанинским хаосом индустриального космополитизма и современного вавилонского всесмешения»[17].
Удаляясь от мифа о славянской идее, Леонтьев создает туранский миф – от «воображаемых славян» к воображаемым туранцам – основе будущей евразийской концепции:
«Бессознательное назначение России не было и не будет чисто славянским… Россия давно уже не чисто славянская держава… Можно позволить себе сказать про Россию странную вещь, что она есть нация из всех славянских наций самая не славянская и в то же время самая славянская… Ибо только из более восточной, из наиболее азиатской – туранской нации в среде славянских наций может выйти нечто от Европы духовно независимое»[18].
Восточный вопрос как православная судьба России
Незадолго до того, как Константин стал Климентом, «культурная вера» Леонтьева в Россию (носительницу новой славяно-русско-туранской или славяно-азиатской цивилизации) пошатнулась. Формально толчком к этому явилась статья Владимира Соловьева «Россия и Европа» (1888), в которой фраза «русская цивилизация – это европейская цивилизация» заставила Леонтьева сначала порвать фотографию Соловьева, а затем признать: «Мне стало больно, потому что я почувствовал, до чего это близко к правде!»[19].
Леонтьев понимает, что эстетическая доктрина византизма не может победить духовную сущность «новой Европы»; плод «европейской революции… всеобщее смешение, стремление уравнять и обезличить людей в типе среднего, безвредного и трудолюбивого, но безбожного и безличного человека – немного эпикурейца и немного стоика»[20]. Дух побеждается духом, а не «культурной верой». «Новая Европа» уже побеждена «православным Афоном».
Леонтьев теперь понимает: «Пожалуй, призвание-то России чисто религиозное… и только!»
Леонтьев находит то, что искал, еще в своих первых воспоминаниях об Афоне, в которых нет разницы между греческими, болгарскими и русскими монахами, ибо они едины:
«Сколько косвенной, незаметной прямо пользы делают русскому народу пять-шесть каких-нибудь нам, считающимся образованными русским, и неизвестных греков и болгар, поселившихся в ужасных расселинах или в пустынных хижинах Афонской горы. Об этих афонских пустынниках (об отце Данииле Греке, об отце Василии Болгарине и подобных им) доходят верные слухи и описания, как печатные, так и путем частных писем и рассказов, до русских монастырей; слухи и описания эти укрепляют наших монахов; образ этих нерусских святых людей, которых русские поклонники видят хоть на этом турецком Востоке, восхищает и утешает их»[21].
В самом конце своей жизни Леонтьев понимает, что нет необходимости подменять Православие православной идеологией, такой как византизм, и что эстетика принадлежит миру сему, в том числе русская эстетика, которая является европейской.
В поисках «оригинальной славяно-восточной культуры» Константин Леонтьев остается идеологически слепым к очевидному: к церковнославянскому языку как православному дару средневековой Болгарии. Но тогда Леонтьев был бы Лихачевым еще до Лихачева. А Константин, немного перед тем как стать Климентом, понимает, что, «пожалуй, призвание-то России чисто религиозное… и только!»
Дарина Григорова
[1] Леонтьев Константин. Средний европеец как идеал и орудие всемирного разрушения // Леонтьев Константин. Полное собрание сочинений и писем: В 12 т. Т. 8. Кн. 1: Публицистика 1881–1891 годов. СПб., 2007. С. 221.
[2] Леонтьев Константин. Дополнение к двум статьям о панславизме (1884 года) // Леонтьев Константин. Восток, Россия и славянство. Т. 1. М., 1885. С. 76.
[3] Леонтьев Константин. Мои воспоминания о Фракии // Русский Вестник. 1879. Примечание 1885 г. // Леонтьев Константин. Восток, Россия и славянство. Т. 1. С. 240, 237.
[4] Леонтьев Константин. Письма о восточных делах // Гражданин. 1882–1883 // Леонтьев Константин. Восток, Россия и славянство. Т. 1. С. 297.
[5] Леонтьев Константин. Панславизм и греки // Русский Вестник. 1873 // Леонтьев Константин. Восток, Россия и славянство. Т. 1. С. 8–10.
[6] Леонтьев Константин. Восток, Россия и славянство. Т. 1. С. 189.
[7] Леонтьев Константин. Дополнения (1885 года) // Леонтьев Константин. Восток, Россия и славянство. Т. 1. С. 227.
[8] Карлова М.Ф. Турецкая провинция и ее сельская и городская жизнь. Путешествие по Македонии и Албании // Вестник Европы. 1870. № 7. С. 162. Еще по теме: Нил Попов. По поводу восстановления Болгарского Экзархата (Сказано в заседании Славянского комитета 11 мая) // Православное обозрение. 1872. Май. С. 654.
[9] Леонтьев Константин. Моя исповедь (декабрь 1878 г.) // Леонтьев Константин. Полное собрание сочинений и писем: В 12 т. Т. 6. Кн. 1: Воспоминания, очерки, автобиографические произведения 1869–1891 годов. СПб., 2003. С. 234.
[10] Цит. по: Кострюков А.А. Жизнеописание архиепископа Серафима (Соболева). София, 2011. С. 91–92.
[11] Леонтьев Константин. Письма отшельника // Восток. 1879 // Леонтьев Константин. Восток, Россия и славянство. Т. 1. С. 261–262.
[12] Леонтьев Константин. О пороках фанариотов и о русском незнании // Леонтьев Константин. Восток, Россия и славянство. Т. 1. С. 272.
[13] Заметки о русской и немецкой восточной политике в связи с славянском вопросом // Русская мысль. 1882. № 1. С. 21, 26.
[14] Леонтьев Константин. Плоды национальных движений на православном Востоке // Леонтьев Константин. Полное собрание сочинений и писем: В 12 т. Т. 8. Кн. 1: Публицистика 1881–1891 годов. С. 552.
[15] Леонтьев Константин. Письма к Вл. Соловьеву // Леонтьев Константин. Избранное. М., 1993. С. 339.
[16] Переписка К.Н. Леонтьева и И.И. Фуделя (1888–1891) // Леонтьев Константин. Полное собрание сочинений и писем: В 12 т. Приложение. Кн. 1. СПб., 2012. С. 240, 81, 89–90.
[17] Леонтьев Константин. Воспоминания и отрывки // Леонтьев Константин. Восток, Россия и славянство. Т. 2. М., 1886. С. 388.
[18] Леонтьев Константин. Письма о восточных делах. С. 284–285.
[19] Леонтьев Константин. Полное собрание сочинений и писем: В 12 т. Приложение. Кн. 1. С. 414.
[20] Леонтьев Константин. Над могилой Пазухина // Гражданин. 1891 // http://knleontiev.narod.ru/texts/pazuhin.htm.
[21] Леонтьев Константин. Мои воспоминания о Фракии. С. 245.
https://www.pravoslavie.ru/111696.html

ИВАН БУНИН. ОКАЯННЫЕ ДНИ

hqdefault
20 апреля 1919 года.
Как мы врали друг другу, что наши «чудо-богатыри» – лучшие в мире патриоты, храбрейшие в бою, нежнейшие с побежденным врагом! – Значит, ничего этого не было? Нет, было. Но у кого? Есть два типа в народе. В одном преобладает Русь, в другом – Чудь, Меря. Но и в том и в другом есть страшная переменчивость настроений, обликов, «шаткость», как говорили в старину. Народ сам сказал про себя: «Из нас, как из древа, – и дубина, и икона», – в зависимости от обстоятельств, от того, кто это древо обрабатывает: Сергий Радонежский или Емелька Пугачев. Если бы я эту «икону», эту Русь не любил, не видал, из-за чего же бы я так сходил с ума все эти годы, из-за чего страдал так беспредельно, так люто? А ведь говорили, что я только ненавижу. И кто же? Те, которым, в сущности, было совершенно наплевать на народ, – если только он не был поводом для проявления их прекрасных чувств, – и которого они не только не знали и не желали знать, но даже просто не замечали лиц извозчиков, на которых ездили в какое-нибудь Вольно-экономическое общество.
Мне Скабичевский признался однажды: – Я никогда в жизни не видал, как растет рожь. То есть, может, и видел, да не обратил внимания. А мужика, как отдельного человека, он видел? Он знал только «народ», «человечество». Даже знаменитая «помощь голодающим» происходила у нас как-то литературно, только из жажды лишний раз лягнуть правительство, подвести под него лишний подкоп. Страшно сказать, но правда: не будь народных бедствий, тысячи интеллигентов были бы прямо несчастнейшие люди. Как же тогда заседать, протестовать, о чем кричать и писать? А без этого и жизнь не в жизнь была. То же и во время войны. Было, в сущности, все то же жесточайшее равнодушие к народу. «Солдатики» были объектом забавы. И как сюсюкали над ними в лазаретах, как
ублажали их конфетами, булками и даже балетными танцами! И сами солдатики тоже комедничали, прикидывались страшно благодарными, кроткими, страдающими покорно: «Что ж, сестрица, все Божья воля!» – и во всем поддакивали и сестрицам, и барыням с конфетами, и репортерам, врали, что они в восторге от танцев Гельцер (насмотревшись на которую однажды один солдатик на мой вопрос, что это такое по его мнению, ответил: «Да черт… Чертом представляется, козлекает…»). Страшно равнодушны были к народу во время войны, преступно врали об его патриотическом подъеме, даже тогда, когда уже и младенец не мог не видеть, что народу война осточертела. Откуда это равнодушие? Между прочим, и от ужасно присущей нам беспечности, легкомысленности, непривычки и нежелания быть серьезными в самые серьезные моменты.
Подумать только, до чего беспечно, спустя рукава, даже празднично отнеслась вся Россия к началу революции, к величайшему во всей ее истории событию, случившемуся во время величайшей в мире войны! Да, уж чересчур привольно, с деревенской вольготностью, жили мы все (в том числе и мужики), жили как бы в богатейшей усадьбе, где даже и тот, кто был обделен, у кого были лапти разбиты, лежал, задеря эти лапти, с полной беспечностью, благо потребности были дикарски ограничены. «Мы все учились понемногу, чему-нибудь и как-нибудь». Да и делали мы тоже только кое-что, что придется, иногда очень горячо и очень талантливо, а все-таки по большей части как Бог на душу положит – один Петербург подтягивал. Длительным будничным трудом мы брезговали, белоручки были, в сущности, страшные. А отсюда, между прочим, и идеализм наш, в сущности, очень барский, наша вечная оппозиционность, критика всего и всех: критиковать-то ведь гораздо легче, чем работать.
И вот: – Ах, я задыхаюсь среди этой Николаевщины, не могу быть чиновником, сидеть рядом с Акакием Акакиевичем, – карету мне, карету! Отсюда Герцены, Чацкие. Но отсюда же и Николка Серый из моей «Деревни», – сидит на лавке в темной, холодной избе и ждет, когда подпадет какая-то «настоящая» работа, – сидит, ждет и томится. Какая это старая русская болезнь, это томление, эта скука, эта разбалованность – вечная надежда, что придет какая-то лягушка с волшебным кольцом и все за тебя сделает: стоит только выйти на крылечко и перекинуть с руки на руку колечко! Это род нервной болезни, а вовсе не знаменитые «запросы», будто бы происходящие от наших «глубин». «Я ничего не сделал, ибо всегда хотел сделать больше обыкновенного». Это признание Герцена. Вспоминаются и другие замечательные его строки: «Нами человечество протрезвляется, мы его похмелье… Мы канонизировали человечество… канонизировали революцию… Нашим разочарованием, нашим страданием мы избавляем от скорбей следующие поколения…» Нет, отрезвление еще далеко.
Закрою глаза и все вижу как живого: ленты сзади матросской бескозырки, штаны с огромными раструбами, на ногах бальные туфельки от Вейса, зубы крепко сжаты, играет желваками челюстей… Вовек теперь не забуду, в могиле буду переворачиваться!