О РУССКОЙ САМОБЫТНОСТИ

dost_2ca21

 

Достоевский о началах русской народной самобытности

 

«Мерило народа не то, каков он есть, а то, что он считает прекрасным и истинным».

В этом был убежден Ф.М. Достоевский, лучше других познавший и бездны русской души, и вершины русского духа.

Сегодня день рождения великого писателя.

Он родился 30 октября – по юлианскому календарю; в пересчете на григорианский календарь этот день в нынешнем столетии падает на 12 ноября (а не на 11-е, как ошибочно считается).

Отмечая рождение писателя, никогда не сомневавшегося в великом предназначении русского народа, портал «Православие.ру» публикует статью Александра Васильевича Моторина, доктора филологических наук, профессора, заведующего секцией нравственного и эстетического воспитания Новгородского государственного университета им. Ярослава Мудрого.

Полный расцвет творчества Ф.М. Достоевского знаменательно совпадает с приобщением к старорусской жизни – в географическом и духовном пространстве.

С мая 1872 года писатель подолгу живет на земле Старой Руссы, углубляясь в постижение старых, но и вечно новых начал русской почвы, народности.

Между прочим, это сказалось в существенном преображении творческой установки:

с 1873 года Достоевский начинает «Дневник писателя» и ведет его, выпуская в свет с перерывами вплоть до января 1881 года – почти до самой своей кончины.

Перерывы в работе над «Дневником» по сути таковыми не являются.

Большие итоговые романы «Подросток» (1874–1875) и «Братья Карамазовы» (1878–1879) можно и должно рассматривать как притчевые включения в ткань творческого Дневника жизни, наподобие непосредственно помещенных в «Дневник писателя» малых произведений («Мальчик у Христа на елке», «Бобок», «Сон смешного человека», «Кроткая»).

В сопроводительных дневниковых пояснениях к этому роду произведений Достоевский указывает на их особую художественность:

правдивость, почти не вымышленность, приближающуюся к творческому заданию самого «Дневника»:

писать «о виденном, слышанном и прочитанном» (Дневник писателя. 1876. Март).

При таком подходе даже в большом романе начало художественного вымысла, воображения отчасти погашается стремлением к образному осмыслению действительного жизненного опыта, подлинного личного переживания.

Таким образом, зрелый Достоевский в значительной мере вернулся к одному из коренных начал русского самосознания: к словесному творчеству, свободному от личного произвола художника, от магической игры воображения, от искушения создавать и навязывать большому Божиему миру свой собственный мир, свою правду.

Это творчество летописное, молитвенное, проповедническое, богослужебное, всегда в той или иной мере пророческое (не столько в смысле предсказания будущего, хотя и это неизбежно, сколько в смысле духовного богообщения, исполнения Божией воли).

Многие современники признавали в Достоевском черты пророка, и сам он, несомненно, стремился в последние годы жизни к такому предназначению как единственно истинному для писателя (потому и любил на склоне лет принародно читать стихотворение А.С. Пушкина «Пророк»).

Именно в этом пророческом, летописно-дневниковом завершении и совершенстве творческой жизни писатель с особенной ясностью осознал и обозначил свою главную цель и задачу: «Главная цель “Дневника” пока состояла в том, чтобы по возможности разъяснять идею о нашей национальной духовной самостоятельности и указывать ее по возможности в текущих представляющих фактах» (Дневник писателя. 1876. Декабрь. – XXIV, 61).

Русскую народную самобытность Достоевский рассматривает с двух основных сторон:

со стороны ее вечных, неколебимых «начал», или «идеалов», и со стороны современного, текущего отступления от этих начал – совращения, развращения русской души в лице многих «желающих совратиться» (Дневник писателя. 1876. Апрель. – XXII, 130).

Писатель верит, что пока существуют начала, существует и народ и ничто не может его уничтожить, поскольку начала его жизни вечны, разве что он сам (или какая-то часть его) откажется от самого себя, предаст себя в руки врага Божиего и человеческого.

Но и в этом печальном случае народ, будучи соборной личностью, сотворенной для вечной жизни, не исчезнет, а расколется на две доли, точнее – уже на два разных народа, один из которых унаследует вечную райскую жизнь с Богом, другой – вечное адское умирание с сатаною, согласно евангельской притче Христа о Своем Втором пришествии и Страшном суде над народами-языками (см.: Мф. 25: 31–46).

На этой притче строится вся православная историософия, сторонником которой оказывается Достоевский: каждый народ, как и каждый отдельный человек, сотворен не только для временной, но и для вечной жизни и всегда пребывает в ответе перед Богом за свои земные помыслы, слова и деяния.

В февральском «Дневнике писателя» 1876 года о народных началах говорится так:

«Наш народ хоть и объят развратом, а теперь даже больше чем когда-либо, но никогда еще в нем не было безначалия…

А идеалы в народе есть и сильные, а ведь это главное:

переменятся обстоятельства, улучшится дело, и разврат, может быть, и соскочит с народа, а светлые-то начала все-таки в нем останутся незыблемее и святее, чем когда-либо прежде» (XXII, 41).

Идеальные русские начала сложились и утвердились за века страданий ради Христа и выразились в «простодушии, чистоте, кротости, широкости ума и незлобии» (XXII, 44), в желании послужить ближнему своему, а в конечном счете – Господу Богу.

«Знает же народ Христа Бога своего, может быть, еще лучше нашего, хоть и не учился в школе.

Знает – потому что во много веков перенес много страданий, и в горе своем всегда, с начала и до наших дней, слыхивал об этом Боге-Христе своем от святых своих, работавших на народ и стоявших за землю русскую до положения жизни, от тех самых святых, которых чтит народ доселе, помнит имена их и у гробов их молится» (XXII, 113).

Идеалы русского народа «сильны и святы, и они-то и спасли его в века мучений; они срослись с душой его искони» (XXII, 43); «его исторические идеалы» – это, прежде всего, святые подвижники, «да еще какие: сами светят и всем нам путь освещают!» (XXII, 43).

Многие из них были первыми и лучшими писателями нашими (от Феодосия Печерского до Тихона Задонского).

Светлые русские начала отразились и в образах новой словесности – той ее части, которая унаследовала достоинства словесности древнерусской:

«все, что в ней есть истинно прекрасного, то все взято из народа» (XXII, 43).

Самый чистый и глубокий источник русского народного духа – православное монашество, к которому старец Зосима в «Братьях Карамазовых» обращается с поучением: «Берегите же народ и оберегайте сердце его.

В тишине воспитайте его.

Вот ваш иноческий подвиг, ибо сей народ – богоносец» (XIV, 294).

Именно из среды монашества, напоминает Достоевский устами старца Зосимы, «издревле деятели народные выходили, отчего же не может их быть и теперь?..

Русский же монастырь искони был с народом» (XIV, 294).

Лучшие представители народа вопреки подавляющей все духовное мирской среде находят в себе силы, чтобы уйти в монастырь и уже там обрести благодатные сверхчеловеческие силы для поддержки падающего мира.

Кто-то эту поддержку оказывает, не покидая монастырь, подобно старцу Зосиме, а кто-то, подобно Алеше Карамазову, – возвращаясь из монастыря в мир.

Сам старец Зосима благословил Алешу на это возвращение в мир:

«Мыслю о тебе так: изыдешь из стен сих, а в миру пребудешь как инок» (XIV, 259).

Крестьянка мнет лен. Пермской губ. Фото С. М. Прокудина-Горского. 1910 г.

Среди носителей народных начал в современности Достоевский особо отмечает русских женщин, непосредственно связанных с продолжением народа в поколениях и с воспитанием народной души от младенчества.

«Русский человек в эти последние десятилетия страшно поддался разврату стяжания, цинизма, материализма; женщина же осталась гораздо более его верна чистому поклонению идее, служению идее» (XXIII, 28); «в ней заключена одна наша огромная надежда, один из залогов нашего обновления» (XXIII, 28).

Поэтому на страницах «Дневника» и в художественных произведениях писатель тщательно исследует женские судьбы, особенно те обстоятельства, в которых женщина лишается права на семью, на рождение и воспитание детей.

Этому искажению женской доли способствует общее давление разлагающейся, «варварской» западной культуры нового времени, и в частности деятельность судов, часто неправедных, с точки зрения русских представлений о справедливости.

В целом «руссизм», «русскую правду», «русскую особь», «русское начало» (XXIII, 40) Достоевский в зрелые творческие годы определил как производные от «русского духа» (Дневник писателя. 1876. Июнь. – XXIII, 40), понимая под «духом» веру православную и язык как неповторимо русское выражение этой веры.

Отсюда повышенное внимание писателя к жизни родного языка (см., например, «Дневник писателя» за 1876 год, июль–август, гл. 3, разд. «Русский или французский язык?» и «На каком языке говорить будущему столпу своей родины?»).

Отсюда же и непрестанное внимание к состоянию православной веры в России (это один из основных вопросов в «Дневнике писателя», а также в крупных художественных произведениях – от «Преступления и наказания» до «Братьев Карамазовых»).

По Достоевскому, «отрицающий народность отрицает и веру.

Именно у нас это так, ибо у нас вся народность основана на христианстве» (письмо А.Ф. Благонравову от 19 декабря 1880 г. – XXX. Кн. 1, 236).

Достоевский уверен, что Россия «несет внутри себя драгоценность, которой нет нигде больше, – Православие, что она – хранительница Христовой истины, но уже истинной истины, настоящего Христова образа, затемнившегося во всех других верах и во всех других народах» (Дневник писателя. 1876. Июнь. – XXIII, 46).

Отсюда проистекает высшее предназначение русского народа как истинно православного – ненасильственное примирение всех народов в правой вере, причем с сохранением духовного своеобразия, языка каждого народа: «…назначение и роль эта не похожи на таковые же у других народов, ибо там каждая народная личность живет единственно для себя и в себя, а мы начнем теперь, когда пришло время, именно с того, что станем всем слугами, для всеобщего примирения.

И это вовсе не позорно, напротив – в этом величие наше…

Кто хочет быть выше всех в Царствии Божием – стань всем слугой» (Дневник писателя. 1876. Июнь. – XXIII, 47).

Эта мысль станет любимой у Достоевского и получит полное развитие в «Дневнике писателя» за 1880 год.

Русские представляются писателю неким всеобъемлющим духовным единством, способным воспринимать качества всех прочих народов, понимать их «особь» и в то же время оставаться самим собой: «…всечеловечность есть главнейшая личная черта и назначение русского» (Дневник писателя. 1876. Июнь. – XXIII, 31).

Россия как прообраз подлинного воссоединения народов противостоит в понимании Достоевского «Европе» и «Соединенным Американским Штатам» как образцам внешнего единства, за которым скрыто стремление народов к взаимному подавлению, к возвышению за счет других: «…Россия… есть нечто совсем самостоятельное и особенное, на Европу совсем не похожее и само по себе серьезное» (XXIII, 43); единение под защитой России «будет не одно лишь политическое единение и уж совсем не для политического захвата и насилия – как и представить не может иначе Европа; и не во имя лишь торгашества, личных выгод и вечных и все тех же обоготворенных пороков, под видом официального христианства… Нет, это будет настоящее воздвижение Христовой истины, сохраняющейся на Востоке, настоящее новое воздвижение Креста Христова и окончательное слово Православия, во главе которого давно уже стоит Россия» (Дневник писателя. 1876. Июнь. – XXIII, 50).

Историософскому взгляду Достоевского являются три основных современных способа и образа устроения человеческой жизни на земле: православно-русский, восточно-мусульманский и западноевропейский.

У каждого способа глубокие исторические корни.

Каждый способ порождает соответствующий сверхнарод как особого рода объединение отдельных народов, связанных общим духом и верой, но несколько по-разному выражающих это общее духовное достояние на своих отдельных языках.

У каждого сверхнарода в отдельные исторические эпохи преобладает один язык для выражения духовных ценностей и международного общения.

Перемены в этом языке существенно связаны с переменами общего духа данного сверхнарода.

Православный, а в современных условиях – русский по преимуществу, способ обустройства жизни восходит к первобытной, до-потопной библейской праведности и ее преображающему возрождению в христианстве.

Достоевскому близка романтическая мысль о том, что русский народ-«богоносец», как и славяне в целом, еще в своем язычестве сохранил некие черты первобытной праведности, которые, будучи преображенными христианским духом, удержались и после принятия Крещения.

Знаменательно, что буквально последней цельной мыслью Алеши Карамазова в последнем романе писателя стала именно мысль о таком преемстве между языческой (точнее – первобытной, сохранившейся в язычестве) и православной праведностью, причем преемстве в исключительно важном для жизни народа погребальном обряде, напутствующем из временной жизни в вечную (и мысль эта прозвучала после исповедания веры в воскресение мертвых для вечной жизни): «Ну, а теперь кончим речи и пойдем на его поминки. Не смущайтесь, что блины будем есть. Это ведь старинное, вечное, и тут есть хорошее» (XV, 197).

Православно-русский способ жизнеустройства писатель подробно описывает в «Дневнике» и сопутствующих художественных произведениях, рассматривая его в противоборстве с другими.

Этому образу жизни особенно свойственно признание вечного достоинства и неповторимой самобытности каждого малого народа, входящего в состав данного духовного сверхъединства.

Все народы рассматриваются как братья в общей семье.

Именно этот способ жизни Достоевский считает богоданным и подлинно человечным, а потому и достойным распространения на все человечество, на все мироздание.

Такую свою веру в расширяющееся влияние русского духа он с особенной силой подтвердил в речи о Пушкине, помещенной в «Дневнике» на самом исходе жизни.

Правда, это светлое убеждение отчасти противоречило трагической эсхатологии самого Православия, на что указал еще К. Леонтьев, назвавший Достоевского представителем «розового христианства».

Исламский сверхнарод (в таких его проявлениях, как российские татары-мусульмане и балканские турки) Достоевский рассматривает бегло и по сути не вычленяет его из состава западного сверхнарода, усматривая между ними общие родовые черты духа, способствующие и внешнему союзническому их противостоянию православной России и подопечным ей православным народам в ходе последних Крымской и Балканской войн.

Для этого сверхнарода, в современном проявлении преимущественно западного, а по происхождению скорее ближневосточного, свойственно всепоглощающее стремление к земному господству, духовному и овеществленному. Это стремление побуждает к смесительному слиянию отдельных соучаствующих народов в общем составе, причем сильнейший из народов в определенную эпоху стремится подавить, поглотить другие народы, навязав им свой собственный язык.

Поскольку вполне подавить другие народы чрезвычайно трудно, внутри западно-восточного сверхнарода постоянно сохраняется напряжение междоусобного противоборства, самоубийственная устремленность к насилию всех над всеми не только по отношению к чужим, но и к своим, которые оказываются по сути чужими на пути к господству.

Наибольшее напряжение наблюдается при этом между арабо-мусульманским и западноевропейским сообществами (причем западноевропейская составная исторически включила в себя новое иудейство христианского времени).

Корнями своими западно-восточный сверхнарод восходит к первым проявлениям магического богоотступничества, отказа от первобытной праведности, что, согласно библейскому преданию, увенчалось вавилонским столпотворением.

В последующем существовании магического сверхнарода наблюдаются постоянные попытки воссоединения своих сил, в частности путем воссоздания некогда единого, а затем «смешанного» Богом (Быт. 11: 9) языка человечества (воссоединение при этом чают достичь путем обратного, словно бы алхимического смешения разрозненных частей).

В условиях современной европейской жизни эту столпотворительную нововавилонскую устремленность Достоевский усматривает, прежде всего, в католичестве, а в протестантском раздоре – очередное неизбежное наказание за магическую гордыню (Дневник писателя. 1876. Март).

Другой полюс западного сознания – социалистическое учение – также скрывает в себе нововавилонскую магию, «ибо социализм есть не только рабочий вопрос или так называемого четвертого сословия, но по преимуществу есть атеистический вопрос, вопрос современного воплощения атеизма, вопрос Вавилонской башни, строящейся именно без Бога, не для достижения небес с земли, а для сведения небес на землю» (слова автора-повествователя в «Братьях Карамазовых». – XIV, 25).

Таким образом, Достоевский описывает по сути два современных сверхнарода: магический и православно-мистический. В жизни современной России он с горечью наблюдает признаки частичной пораженности магическим духом, наиболее полно выраженным на Западе Европы.

В результате этой зараженности русский народ переживает состояние, близкое к расколу и дальнейшему бесконечному раздроблению, чреватому отказом от богоизбранности, самоуничтожением в притязании на человекобожество.

Дробление, как и на Западе, сочетается с попытками обновляющего воссоединения разрозненных частей путем их произвольного смешения.

В «Подростке» (1875) Крафт, с немецкой дотошностью изучавший признаки самораспада России, представляет логическую цепочку изменений в народной душе: люди становятся «помешанными», утрачивают «нравственные идеи» и в своей душевной смешанности, замешательстве безлико усредняются до «золотой середины и бесчувствия, страсти к невежеству, лени, неспособности к делу и потребности всего готового» (XIII, 54).

И после этого рассуждения он, казалось бы, неожиданно заключает: «Безлесят Россию, истощают в ней почву, обращают в степь» (XIII, 54).

Возникающий здесь образ отрыва от почвы, от корней народного духа и, как следствие, измельчания растительно-жизненных сил народа (могучий лес – степная трава) вновь является уже в «Дневнике писателя» (1876. Июнь), где причиной гибельных изменений, измены народа собственному духу указывается подпадение чарам мнимо гуманной западной цивилизации: «Кто-то сострил в нынешнем либеральном духе, что нет худа без добра и что если и сведут весь русский лес, то все же останется хоть та выгода, что окончательно уничтожится телесное наказание розгами» (XXIII, 41).

Достоевский наблюдает, как, покоряясь обаянию западной цивилизации, изменяя языку и вере, некоторые образованные «русские» люди «теряли последнее русское чутье свое, теряли русскую личность свою» и «становились разрушителями России, врагами России!» (Дневник писателя. 1876. Июнь. – XXIII, 43).

С другой стороны, он наблюдает, как выходцы из других народов в России становятся русскими по духу, а значит и по существу.

Наблюдает он и сложные переходные случаи, как, например, в романе «Подросток», где немец Крафт, считавший себя уже русским, по словам и делам оказывается все-таки нерусским; или как в «Преступлении и наказании», где русский по происхождению Раскольников изменяет вере своего народа и служит именно расколу народного единства, но затем раскаивается.

Крафт в «Подростке», оставаясь в глубине души логически рассуждающим и магически настроенным немцем, закономерно заканчивает жизнь самоубийством – венцом магической гордыни.

Как большинство немцев, он уповает на воплощенную народную силу – его фамилия и означает в переводе с немецкого «сила» (позже, в «Дневнике» 1876 года, Достоевский несколько страниц и даже особую главку посвящает «воинственности немцев»).

Крафт разделяет народы по их могуществу на главные и второстепенные.

Он исписал «тетрадь ученых выводов о том, что русские – порода людей второстепенная, на основании френологии, краниологии и даже математики, и что, стало быть, в качестве русского совсем не стоит жить» (XIII, 135).

Полагался он и на «филиологию» с ее данными (XIII, 45).

Здесь сказалось свойственное германскому (и шире – общемагическому) сознанию упование на родо-кровную основу народного единства и на божественное могущество человеческого духа.

Судьба Крафта – это предсказание исторической трагедии немецкого народа, в которой, впрочем, лишь частным образом отразилась очередная трагедия магического сверхнарода.

С Крафтом в романе спорят (или косвенно сопоставляются) представители других течений в русской прозападной интеллигенции: левые (социалисты, либералы), правые (консерваторы).

Однако, по Достоевскому, все их убеждения – от родо-кровной магии германского образца до космополитического либерализма – сходны в своем отрицании великого исторического предназначения русского народа и в своей пораженности общим западным духом, хотя и в разной степени поражены им.

Этот дух получил в XX веке наименование «фашизма», и Достоевский, подобно другому пророку русского слова Ф.И. Тютчеву (в его собственных размышлениях о Западе), предусмотрительно указал на эту родовую черту – не только в «Подростке», но и в «Дневнике» 1876 года (Март), где увлеченную Западом русскую интеллигенцию он описал посредством будущей «фашистской» символики, имеющей древнеримские корни: «Одним словом, хоть и старо сравнение, но наше русское интеллигентное общество всего более напоминает собою тот древний пучок прутьев, который только и крепок, пока прутья связаны вместе, но чуть лишь разогнута связь, то весь пучок разлетится на множество чрезвычайно слабых былинок, которые разнесет первый ветер. Так вот этот-то пук у нас теперь и рассыпался» (XXII, 83).

Здесь подразумевается римский символ государственной власти – пучок прутьев с секирой (лат. fascis – «связка, пучок»; откуда итальянское fascio – тот же «пучок» с секирой, ставший в XX веке знаком фашизма).

Единство подлинного русского народа, в отличие от мнимого и самораспадающегося единства обращенной к Западу интеллигенции, Достоевский не описывает в понятиях пучка и секиры.

А саму интеллигенцию в ее духовном отщепенстве и с ее стремлением насильственного воздействия на народ он именует неким обособившимся «народиком»: «Оказывается, что мы, то есть интеллигентные слои нашего общества, теперь какой-то уж совсем чужой народик, очень маленький, очень ничтожненький, но имеющий, однако, уже свои привычки и свои предрассудки, которые и принимаются за своеобразность, и вот, оказывается, теперь даже и с желанием своей собственной веры» (Дневник писателя. 1876. Март. – XXII, 98).

Эта интеллигентская вера находит выражение в разнообразных ересях и сектах древнего и нового толка.

Особенно опасным новообразованием писатель считает спиритизм – прямое уже поклонение духам зла, и он неоднократно возвращается к описанию этого явления на страницах «Дневника».

Даже возрастающий атеизм Достоевский рассматривает в «Подростке» как новую веру западного происхождения, а самоорганизацию атеистов – как новую церковь, причем в «Дневнике» 1876 года (Март) замечает, что в своем романе предвидел возникновение действительной «церкви атеистов» в Англии (XXII, 98).

Внутри русской интеллигенции писатель различает две степени отпадения от своего народа.

Совсем отпавший «народик» – это «консерваторы» западного толка, те, кто защищает устои западного общественного устройства и, таким образом, сознательно и полностью порывает с русским духом и своей родиной.

Они закономерно заканчивают переходом в католичество – наиболее мощное в то время проявление западного духа.

«Итак, вот что значило перемолоться из русского в настоящего европейца, сделаться уже настоящим сыном цивилизации» (XXIII, 43); именно эти отщепенцы «теряли последнее русское чутье свое, теряли русскую личность свою, теряли язык свой, меняли родину, и если не переходили в иностранные подданства, то, по крайней мере, оставались в Европе целыми поколениями» (Дневник писателя. 1876. Июнь. – XXIII, 43).

Другие русские западники – либералы и социалисты – увлекаются теми устремлениями западного духа, которые направлены на разрушение любого прежнего жизнеустройства, в том числе и породившего их западного (Дневник писателя. 1876. Июнь).

Достоевский замечает «парадокс»: те из подобных отступников, которые не становятся скорыми жертвами собственного самоубийственного убеждения, выживают и возвращаются к истокам, началам родной духовности, становясь сознательными врагами западного миропорядка и защитниками русского образа жизни (XXIII, 38–40).

В данной части своих рассуждений и художественных созерцаний Достоевский предсказал противоречивый ход русской истории после 1917 года.

Мысли о противоречиях современной русской жизни развиваются не только в дневниковом повествовании, но и в художественной ткани «Подростка», в частности посредством сложного образа Версилова – образцового отщепенца-скитальца, во многом разорвавшего в своей душе и в отношениях с близкими скрепы народного духа.

Он уже неправославен, а по слухам, живя на Западе, «в католичество перешел» (князь Сокольский. – XIII, 31).

Однако слухи противоречивы.

Сам Версилов уклончиво подтверждает свое былое искушение католицизмом: «о Боге их тосковал» (XIII, 378), – но и признает итоговую либеральность своей веры: – «я… философский деист, как вся наша тысяча» (XIII, 379).

Его эсхатологические предчувствия отчасти напоминают православные.

Впрочем, отмечая нарастание вавилонско-магических антихристианских проявлений в жизни человечества, он не видит охранительного значения православного царства.

Он обещает Макару Ивановичу венчаться, когда тот умрет, с Софьей и никак не решается это сделать.

Его внутренний надлом выражается в испещрении русской речи иностранными словами.

Эта противоречивость выражена в латинской по происхождению фамилии: от versatio (позднелат. versio) – «вращение, обращение, изменчивость, поворот, возвращение».

Он однажды сказал по-французски: «Мы всегда возвращаемся» (XIII, 104).

В его жизни это проявляется и как прохождение полного (но не единственного) круга логических доказательств («версия»), и как намечающийся возврат к собственным народным истокам (православно-русским).

Он так и остается в своем болезненном расщеплении, раздвоении, кружении духа, но эта болезнь отцов, поставившая народное самосознание на грань распада, как показывает Достоевский, все-таки преодолевается подрастающим поколением детей – «подростков».

Великорецкий крестный ход. Фото: Владимир Ештокин

В целом наблюдения писателя в дневнике и последних романах позволяют ему заключить, что давние надежды Запада на уничтожение начал русского самосознания, надежды на «политическое и социальное разложение русского общества как национальности» вновь и вновь опровергаются подъемом православной веры, когда народ обретает в бедах и напастях общее «православное дело» (Дневник писателя. 1876. Июль–август. – XXIII, 102).

В новое смутное время неистребимая народная нравственность помогает типичному русскому «подростку» выдерживать искушение самой что ни на есть западной идеей Ротшильдова богатства, и словно бы в награду он заранее получает от всезнающего автора фамилию князя, основавшего Москву – будущий Третий Рим (не кровная, а духовная причастность к роду избранных строителей державы здесь указывается).

Другой такой же подросток, Алеша Карамазов, глубоко проникается духом православного монашества и возвращается в мир «твердым на всю жизнь бойцом», чтобы защищать начала народной нравственности и веры.

 

http://www.pokaianie.ru/guestbook

 


КТО ЛЮБИТ ЦАРЯ И РОССИЮ, ТОТ ЛЮБИТ БОГА!

image

 
Старец Николай Гурьянов о св. царе Николае II
+++
Вы задумайтесь, у нас на Руси Царя называют батюшкой-Царем, отцом…
А кого еще величают батюшкой, отцом? – Священника!
Так обращаются к духовному лицу, к священнику.
Царь – личность и лицо духовное!..
Особая красота в Царе, духовная красота – простота и смирение…
Кто любит Царя и Россию, тот любит Бога…
Если человек не любит Царя и Россию, он никогда искренно не полюбит Бога.
Это будет лукавая ложь…
Россия не поднимется, пока не осознает, кто был наш русский Царь Николай…
Без истинного покаяния нет истинного прославления Царя. Господь не дарует России нового Царя, пока не покаемся искренно за то, что допустили иноверцам очернить и ритуально умучить Царскую Семью.
Должно быть духовное осознание…
Господь дарует России Царя только после глубокого всеобщего покаяния…
Русь Святая никогда не умирала и не умрет!
+ + +
Царь Николай не расставался с молитвой Иисусовой.
Она хранила его от бед и напастей.
Именно она, молитва эта, давала ему духовный разум и божественную мудрость, просвещала его сердце и направляла, вразумляла, как поступить.
+ + +
Святой Царь не отрекался, на нем нет греха отречения.
Он поступил как истинный христианин, смиренный Помазанник Божий.
Ему надо в ножки поклониться за его милость к нам, грешным. Не он отрекся, а его отвергли…
Надо всем просить святого Царя-Мученика Николая, чтобы не было войны в мире…
Над Россией постоянно нависает меч страшной войны…
Нам Господа грешно учить и говорить Ему: не посылай войны!
А Царь Господа умолит…
Бедная Россия! Сколько она терпит! Начали с Сербии (сказано в 1999 году), чтобы втянуть и благочестивую Россию…
Мир наш грешный, конечно, заслужил войну… Но вот храмы восстанавливаются, Божественная Литургия совершается, Евангелие проповедуется… Господь помилует!
Молитва святого Царя Николая отводит гнев Божий. Надо просить Царя, чтобы не было войны. Он любит и жалеет Россию. Если бы вы знали, как он там плачет за нас! Умоляет Господа за всех и за весь мир. Царь по нам плачет, а народ о Нем и не думает!.. От такого непонимания и нераскаяния не исцеляются раны на теле России. Надо молиться, поститься и каяться…
+ + +
Не будет Царя, не будет России! Осознать должна Россия, что без Бога – ни до порога, без Царя – как без отца.
+ + +
Сатана скачет вприпрыжку, кругом бесы. Им тошно даже слышать святое имя Царя. Он имеет против них великую силу Божию.
+ + +
Спит народ, спит духовенство. Лучше со столбом разговаривать, чем с иным священником… Не спите, православные! Нельзя духовно спать и не видеть того, что происходит со всеми – с Церковью и со страной. Царь молится за нас и ждет, когда мы изменимся…
+ + +
Господи, что же это! Надо было покаяться! А как каяться надо в Церкви? – Служить Литургию, просить, умолять Господа и всем идти с молитвой на покаяние, исповедь. Сказать: согрешили против смиреннейшего и кротчайшего Царя. Господи, прости и помоги исстрадавшемуся Русскому народу. Если бы люди покаялись, то поняли бы, что без Царя нет России…
Царь Николай – неповинный страдалец за русский престол, врученный ему Господом. Царь – хранитель и хозяин Руси дорогой. Как умучили Святого Избранника, вся Россия покрылась бессчетными крестами и страдает, и мучается, пока не проснется и не опомнится.
Царь ушел, простив всех нас, и мы должны просить у него и у Господа прощения.
Царь-батюшка Николай очень, очень любил русский народ…
+ + +
Господи! Что они с Ним сделали! Какие немыслимые мучения он претерпел от извергов! Страшно видеть! Не сказать! Их сожгли и пепел выпили…
Изверги не просто умучили Царя, а принесли в ритуальную жертву образ и подобие Христа Господа. А это – сугубый, тяжкий грех, вопиющий к небесам. Помните, с Царем они заклали Русь. Сатанинская злоба у них.
+ + +
Как их мучили!
Не забывайте: Царственный Мученик своими страданиями спас нас.
Если бы не муки Царя, России бы не было!
Царь очень жалел и любил Россию и спас ее Своими мучениями.
Он отдал на заклание наследника Алексия, отраду и утешение своего сердца.
Скорбит Цесаревич, глядя на Русь… А как же не скорбеть? Какие поношения, оскорбления он видит на Царя, Царицу и старца Григория. Алексий знает его святость как никто другой. Молитва мученика Григория спасала царевича столько раз от смерти, исцеляла… Молился Григорий за Русь и его Господь слышал…
+ + +
– Отче, прославят ли старца Григория Распутина?
– А что у Вас в руках?
– Икона мученика Григория с Цесаревичем…
– Видите, уже прославили. И иконочка уже есть, даже акафист, ведь мы же молимся ему. И многие молились и молятся…
– Батюшка, а архиереи будут на нас серчать?
– За что? Мы с вами их ничем не обидели…
– За то, что мученика Григория Распутина славим, святым почитаем…
– Это правда Божия. Здесь не на что серчать.
Слова старца приведены по книге схимонахини Николаи, бывшей келейницы подвижника: «Царский архиерей. Слово истины».
http://www.pokaianie.ru/guestbook

«Я ДАМ РОССИИ ЦАРЯ И ВСЁ ВО ВСЕЛЕННОЙ ИЗМЕНИТСЯ!»

 

1317140723_1

Царь грядет!

Откровение православному священнику – Господь сказал: «Я дам России Царя и все во вселенной изменится».

“Се бо Царь Праведный воцарится, и князи с судом владети начнут” (книга пророка Исаии 32 глава 1стих) В начале Успенскаго поста 2007г., как раз на Маккавеев, я отслужил службу и причастился. На следующий день была среда, прошел сильный ливень. Возвращался домой по третьей полосе, попал в струю потока водного на горочке, и на этой горочке развернуло машину с третьего ряда, выкинуло на обочину и ударило боком об столб, притом водительской дверью, а не капотом. Я своей головой поймал стойку и выключился. То есть машину развернуло в обратную сторону, удар был такой силы, что со столба попадали фонари, как груши посыпались. И слышу сразу голос: «Это не наказание, а милость Божия».

Затем темная завеса, я подымаюсь в это космическое пространство, никаких звезд я не вижу – просто темнота и я поднимаюсь вверх. Четко конкретно вверх. Ощутимым был этот период, не секунда и не две, а какое-то время. А тот, кто меня водил, Ангел-хранитель, он находился со спины, то есть я его не видел лицом к лицу, он находился сзади и вот после периода подъема я оказался перед Престолом Божиим. Господь возседает на троне в Свете Неприступном. Свет Неприступный – это животворящий Дух Святой, как в Священном Писании говорится, что Господь живет в Свете Неприступном.

То есть это не солнечный свет, не свет искусственный, а Свет живой, Свет Дух Святой. Свет жизнерадостный и проникающий, освещающий и полностью воскрешающий тебя от земных твоих чувствований, мыслей. Свет любви, Свет радости, Свет благости, Свет всего того, что является «Яко благ Господь Бог», как говорит Священное Писание. Господь в этом Свете, т.е. различимы Его веки, различимы волосы, но никаких красок нет, т.е. не в красочных тонах, а как на Фаворе, когда Господь преобразился перед апостолами «ризы Его блесщашеся яко снег», так и на Престоле я вижу именно так.

И вокруг по бокам справа и слева стояли кто-то из святых, не помню кто, на них я не обращал внимания, ну вот как сидишь напротив и видишь, что кто-то сидит по сторонам, но не обращаешь внимания. Они как бы мало интересовали, потому что ты стоишь перед Творцом вселенной и вся благость и вся любовь, все счастье изливается на тебя и ты в этой радости, я воскликнул: «Слава Тебе Господи, я уже дома», а Господь говорит: «Тебе еще рано».

И сразу наступила вечность, т.е. тело, хотя и не физическое, ощущало состояние, что время отсутствовало как таковое. Т.е. есть момент, но нет времени, течение времени отсутствует. Безвременное пространство. И разговор с Господом происходил. Если того, кто меня водил, я слышал мыслью, то разговор с Господом происходил сердцем. В сердце слышался глагол Божий, сердце задавало вопросы и сердце слышало ответы. Т.е. сердце – орган, в котором идет разговор с Творцом.

И вот Господь говорит: «Отведите его» и меня ведут, показывают мое прошлое: там где я живу, там где я учусь, там где я служу в армии, т.е. вижу себя действующего, с позиции безвременного пространства, я вижу то время, живым настоящим. Живу, действую как в настоящем. Перед Богом человек родился, человек умер и если смотреть с не времени, т.е. человек живет постоянно в своем прошлом, настоящим и будущем. В безвременном пространстве все это предстоит перед тобой как в настоящем.Там в прошлом своем я видел, как мне показывали, что мне приходилось что-то делать по воле Божией.

Увидев прошлое, водя меня по прошлому, я уже забыл, что такое земля, что я родился, но в глубине сердца я чувствовал, что меня отправят куда-то обратно. Я раньше думал, что если когда-нибудь я буду предстоять перед Богом, то буду умолять Его вернуть меня на землю, детей вырастить, храм построить…

Только земной человек думает, что способен отойти от той любви, которая его поглощает. Как говорила Елена, как говорил Андрей, что от Престола Божия отойти невозможно, хоть дай ему всю вселенную, сделай его кем угодно и что угодно пообещай, но отойти от Престола Божия невозможно. И поэтому, идя из прошлого, я уже имел только одно желание – остаться в вечности около Престола Божия и больше никуда не двигаться.

http://www.pokaianie.ru/guestbook


НЕИЗВЕСТНЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ О ЦАРСКОЙ СЕМЬЕ. СЕМЕН ПАВЛОВ

romanovy-13

Я хочу написать несколько строк в воспоминание о последней Государыне Земли Русской и Ее Детях, – написать о Них не как о Коронованных Особах, а просто как о людях, с Которыми я сталкивался близко в течение года с лишним в лазарете, где работали Государыня и две Ее старшие Дочери – Ольга и Татьяна.

Сестры Романовы – вот скромное звание Высочайших Сестер в списках медицинского персонала лазарета.

В Собственный Ее Величества лазарет меня привезли с фронта 3 февраля 1916 года тяжело раненого: одна моя нога была совсем раздроблена, а другая сильно ранена в колено.

Да, это был лазарет Государыни. Лазарет, созданный по Ее мысли, поддерживаемый Ее заботами и деньгами.

Во главе лазарета стоял доктор медицины княжна Вера Игнатьевна Гедройц – прекрасный хирург и хороший скрипач, впоследствии расстрелянная большевиками. Ее ассистентом был совсем простой земский врач. Сестры милосердия большей частью были тоже нетитулованные, кроме графини Н. А. Рейшах-Рит. Делопроизводство, например, вел совсем малограмотный латыш. Несколько позже, в Евпатории и в Севастополе, мне не раз приходилось слышать:

– А, наверное, чтобы попасть в этот лазарет, требовалась большая протекция, а вы, конечно, Шефского полка?

Почему-то про Собственный Ее Величества лазарет думали, что туда могут попасть только титулованные, вроде князей, шефских и т. д. Конечно, это было большое заблуждение. Поэтому в ответ спрашивавшему я, улыбаясь, отвечал:

– Я не Шефского полка: я самый обыкновенный офицер пулеметной команды 10-го Кубанского пластунского батальона. А протекция, чтобы попасть в Собственный Ее Величества лазарет, требуется действительно очень большая. Для этого нужно быть только … тяжело раненым.

И действительно, главный контингент раненых лазарета составляли пехотинцы, реже – других родов оружия, еще реже гвардейцы и совсем редко титулованные.

Я уже сказал, Собственный Ее Величества лазарет находился под Высоким покровительством не только по имени. Он в буквальном смысле был лазаретом Государыни, в котором работала Сама Императрица и две Ее старшие Дочери, – работали как самые простые, обыкновенные и милые сестры милосердия.

Никогда не позабуду впечатления от первой встречи с Государыней.

О том, что Государыня прибудет в лазарет после Своей сердечной болезни и трехмесячного отсутствия нам, раненым лазарета, было известно заранее.

Ее приезд я ждал с нетерпением и волновался ужасно.

Но помню – над всеми другими чувствами во мне господствовало любопытство.

Личность Государыни в моем сознании связывалась с необычайным блеском и великолепием.

И что же? Если бы не моя палатная сестра, сопровождавшая Государыню и сказавшая при входе в палату: «А вот, Ваше Величество, наш новый раненый, прапорщик С. П. Павлов», – я бы так и не узнал Государыни: так разительно не сходилось мое представление о Ее личности с действительностью.

Предо мной стояла высокого роста, стройная Дама лет 50, в простом сереньком костюме сестры и в белой косынке. Государыня ласково поздоровалась со мной и расспросила меня, где я ранен, в каком деле и на каком фронте. Чуть-чуть волнуясь, я ответил на все Ее вопросы, не спуская глаз с Ее лица. Почти классически правильное, лицо это в молодости, несомненно, было красиво, очень красиво, но красота эта, очевидно, была холодной и безстрастной. И теперь еще, постаревшее от времени и с мелкими морщинками около глаз и уголков губ, лицо это было очень интересно, но слишком строго и слишком задумчиво. Я так и подумал: какое правильное, умное, строгое и энергичное лицо.

Великая Княжна Ольга, говорили, была похожа на Государя. Не знаю. При мне Государь ни разу не приезжал в лазарет: Он был на фронте. Но если Великая Княжна Ольга была похожа на Государя, то синие глаза Княжны говорили о том, что Государь был человек исключительной доброты и мягкости душевной.

Великая Княжна Ольга была среднего роста стройная девушка, очень пропорционально сложенная и удивительно женственная. Все Ее движения отличались мягкостью и неуловимой грацией. И взгляд Ее, быстрый и несмелый, и улыбка Ее, мимолетная – не то задумчивая, не то рассеянная – производили чарующее впечатление. Особенно глаза. Большие-большие, синие, цвета уральской бирюзы, горящие мягким лучистым блеском и притягивающие.

В обращении Великая Княжна Ольга была деликатная, застенчивая и ласковая.

По характеру Своему – это была воплощенная доброта.

Помню, раз мне было тяжело и неприятно: перевязки были моим кошмаром. Одно уже сознание, что вот, мол, через 20 минут меня возьмут на перевязку, кидало меня в холод и жар: такие страшные боли мне приходилось переживать. В этот день мне как раз предстояла перевязка.

Пришла Княжна Ольга.

Посмотрела на мое расстроенное лицо и, улыбаясь, спросила:

– Что с вами? Тяжело?

Я откровенно рассказал Ей, в чем дело.

Великая Княжна еще раз улыбнулась и промолвила:

– Я сейчас.

И действительно, с этого времени мне начали впрыскивать морфий не за 3-4 минуты до начала перевязки, как это делали раньше и когда он не успевал действовать, а заблаговременно – минут за 10.

В другой раз поручику Сергееву Великая Княжна cобственноручно написала письмо родным домой, так как у последнего была ампутирована правая рука.

Вообще про доброту Княжны Ольги в лазарете рассказывали удивительные вещи.

Если Великая Княжна Ольга была воплощением женственности и особенной ласковости, то Великая Княжна Татьяна была, несомненно, воплощением другого начала – мужественного, энергичного и сильного.

Немножечко выше старшей Сестры, но такая же изящная и стройная, Она обнаруживала большую твердость и силу во всем. Соответственно Ее характеру и движения Ее, хотя и мягкие, были четки и резки. Взгляд – выразителен и смел.

Здоровалась Она также чисто по-мужски, крепко пожимая руку и глядя прямо в глаза тому, с кем здоровалась.

В минуты задумчивости глаза Княжны Татьяны принимали какое-то странное выражение. Они точно смотрели изнутри, мимо собеседника, куда-то вдаль.

Такое выражение в глазах я замечал у слепых с открытыми глазами. Если Великая Княжна Ольга предрасполагала к откровенности и интимному разговору, то Великая Княжна Татьяна вызывала к Себе чувство глубочайшего уважения.

Она была так же доступна, как и Княжна Ольга. Но в минуты тяжелого душевного состояния я обратился бы не к Ней, а именно к Великой Княжне Ольге, к Ее доброму славному сердцу.

Великая Княжна Мария была дороднее обеих старших Сестер. Выше Княжны Ольги и чуть ниже Княжны Татьяны. Про Нее трудно было сказать что-либо определенное. Ее характер еще находился в периоде формирования. Тогда Она была еще очень застенчивой девушкой, полной и плотной, с большими темно-карими глазами. И лицо у Нее было настоящее, русское, простое, широкое, доброе и безхитростное.

Во время революции, когда Царская Семья сидела арестованной, Она проявила Себя как натура исключительно сильная, энергичная и мужественная.

Помню, придет, бывало, в лазарете к раненому в палату и просидит у него …час …два. Сама ни за что не уйдет – разве позовут старшие Сестры. Занимает больного разговорами, играет с ним в домино или в какую-нибудь другую игру и …увлечется Сама.

Про Великую Княжну Марию говорили, что Она была похожа на Свою прабабку Императрицу Елизавету Петровну.

Великая Княжна Анастасия днем бывала у нас редко. Она была еще совсем подростком. Про Нее я могу сказать лишь, что Она обещала быть красавицей и очень любила играть …в крокет.

Наследник Престола был у нас всего четыре или пять раз: Он был вместе с Государем в Ставке. Но когда Он приезжал из Ставки к Матери, Его обязательно привозили к нам. Два раза я видел Его в форме армейской пехоты и два раза в черкеске, которая Ему очень шла.

Это был живой, энергичный и бойкий мальчик, с удивительно белым и чистым цветом лица. В каждом Его слове, в каждом жесте так и чувствовалась невысказанная мысль:

– Я Наследник!..

Наследник был удивительно похож на Свою старшую Сестру – Великую Княжну Ольгу: такой же нежный и чистый полуовал лица, такие же мягкие черты и такие же синие, ласковые прелестные глаза.

Высокие Сестры приезжали в Свой лазарет ежедневно и проводили здесь зимой от 9 до 2-х часов дня, а весной и летом, кроме того, приезжали еще и вечером и частенько засиживались до часу ночи.

С приездом Высочайших Особ в лазарете начиналась трудовая жизнь – перевязки и операции. После Своей болезни Государыня редко принимала участие в этих работах. Обыкновенно Она привозила с Собой какую-нибудь работу, чаще всего вышивку. Садилась около особенно тяжело раненого и, занимая его разговором, одновременно вышивала. В этих вышивках сказывался большой и тонкий вкус Государыни: я редко видывал такую искусную вышивальщицу. Особенно хорошо вышивала Государыня цветной гладью – это были настоящие художественные работы.

Сидеть и ничего не делать в лазарете было исключительно привилегией Государыни. Остальные работали все.

Великая Княжна Ольга взяла на Себя утренний разнос лекарств по палатам, и обязанность эту Она выполняла аккуратно, до педантизма. Принесет, бывало, лекарство, улыбнется ласково, поздоровается, спросит, как вы себя чувствуете и уйдет неслышно. Глядя на Нее, и на душе делалось светлее и чище: так иной раз в угрюмый осенний день, когда небо обволокло тучами и целый день идет дождь, думаешь о небольшом кусочке голубого весеннего неба. Иной раз Княжна Ольга переменяла и воду в вазах с цветами. Мне говорили – раньше Она работала и в перевязочной. Но ужасный вид искалеченных людей сильно расшатал Ее хрупкую нервную систему, и Она совсем отказалась от работы в перевязочной.

Великая Княжна Татьяна Николаевна с самого открытия лазарета безсменно делала перевязки и помогала княжне В. И. Гедройц во время производства операций.

Как выдерживал Ее нежный организм вид ужасающих ранений – не знаю. Мне лично было всегда странно видеть, как Она Своими проворными и ловкими руками накладывала перевязки на раны. И все у Нее выходило чисто, аккуратно и хорошо. Иной раз поднимет, бывало, голову, пристально посмотрит в глаза и, улыбнувшись, спросит:

– Не больно?

– Не больно, – отвечаешь сквозь стиснутые зубы, а боли на самом деле адские.

Как-то Великая Княжна Ольга сказала мне, что завтра Они у нас в лазарете не будут, так как Они должны будут посетить лазарет Большого Дворца (Екатерининский дворец) и что Им там будет очень скучно. С присущей Ей мягкой и застенчивой улыбкой Великая Княжна объяснила и причины этой скуки:

– Там все так строго и официально, что приходится следить за каждым Своим шагом, так как там Мы в центре внимания. Нам никогда там не нравилось и сестры там такие важные. Только у Себя, в Своем лазарете, Мы чувствуем Себя хорошо и уютно!

В устах Великой Княжны это звучало очень оригинально. Действительно, Высокие Сестры любили Свой лазарет.

Любовь эта проявлялась на каждом шагу и не на словах, а на деле – в каждой мелочи обыденной жизни.

Прежде всего, взять бы хотя одно: все свободное время Семья Государя отдавала раненым и больным воинам вообще и, в частности, раненым и больным Своего лазарета.

По причине войны все балы, все торжественные приемы во Дворце и официальные аудиенции были отменены и Царская Семья знала только одного рода развлечение – посещение разных лазаретов и в праздничные дни выезжала на литургию в Феодоровский Собор.

Дальше.

Зимой, например, Государыня регулярно присылала в лазарет свежие цветы и фрукты, весной – черешни и персики, летом – землянику, клубнику, дыни и арбузы, а осенью – груши и виноград.

Когда под вечер слышались характерные звуки Императорского автомобиля у ворот нашего сада, раненые так и знали, что это Государыня хочет чем-нибудь побаловать Своих раненых.

И раненые глубоко ценили эти знаки Монаршего внимания.

Заботы и огорчения раненых весьма близко принимались Высокими Особами к сердцу.

Так, например, в тяжелые минуты никто не умел так утешить человека, как Государыня. Она умела как-то особенно близко подходить к человеку. Много раз Государыня раненым лично помогала переводиться в другие полки, если сам раненый офицер почему-либо не мог туда перевестись.

Помню, был такой случай. Капитан А-в из простых, но удивительно доблестный офицер, произведенный в офицеры за свои незаурядные боевые заслуги, никак не мог поехать домой на побывку. Причиной было то, что в Сибири не было так называемых эвакуационных пунктов и, следовательно, капитана А-ва нигде не могли взять на учет. Государыня выслушала капитана А-ва и даже поинтересовалась, что ему пишет жена из дому. Капитан прочитал Государыне письмо своей жены. Последняя выслушала письмо с глубоким вниманием и сказала:

– Ничего, как-нибудь этот вопрос Мы уладим.

На другой день в параграфе 1 приказа по Царскосельскому особому эвакуационному пункту я прочитал: «По Именному Высочайшему повелению капитан А-в увольняется на 3 месяца в отпуск домой в город Никольск-Уссурийск».

Можно представить радость капитана А-ва.

В другой раз в нашей палате умер поручик Васильев. По этому случаю Государыня сказала:

– Не сумели мы его вырвать из когтей смерти. Слабы еще человеческие знания. – И на глазах Ее дрожали слезы.

Раненым лазарета старались доставить всевозможные развлечения.

По распоряжению Государыни раз и навсегда, если бы больные и раненые лазарета захотели покататься, из придворного ведомства присылались лошади – обыкновенно четырехместное ландо, спокойное и удобное. Об этом желании нужно было только заявить сестре палатной за день. И если во время катания Высокие Особы видели Своих раненых, то обязательно останавливали Свой автомобиль и подходили к ним. Помню, со мной самим был такой случай: меня повезли кататься в первый раз. Это было весной 1916 года. Так как я был очень слаб, то с нами поехала и моя палатная сестра. День стоял весенний – ясный, солнечный и веселый. Сначала мы колесили по Екатерининскому парку, а потом нам захотелось в Павловск. Только что мы успели завернуть на прямое шоссе в Павловск, как нам повстречался Императорский автомобиль. В нем сидели Государыня и две старшие Великие Княжны Ольга и Татьяна. Увидев нас, автомобиль остановился. Государыня и Великие Княжны слезли с автомобиля, подошли к нам и минут 15 поговорили с нами. Расспросили раненых, как они себя чувствуют, не плохо ли и т. д. Был какой-то праздник. Кажется, чуть ли не Вознесение Господне. Шагах в 30 наше ландо окружала плотная и любопытная толпа. Она, наверное, дивилась, что Повелительница 180 миллионов так просто разговаривает с ранеными офицерами.

В лазарете довольно часто устраивались и концерты.

На них приглашались или артисты Императорских театров, или же ученики Петроградской консерватории.

Медицинские сестры у постелей раненых.

В голове так много фактов, что не знаешь, который из них взять, чтобы лучше и ярче оттенить нежный и благородный образ Высоких Особ. Вот, например, летом 1916 года на фронте потребовались индивидуальные пакеты. По разверстке на Царскосельский особый эвакуационный пункт пришлось что-то около 100 000 пакетов и, в частности, на наш лазарет 10 000. В заготовке этих индивидуальных пакетов приняли участие все могущие работать раненые, весь сестринский персонал и Высокие Особы. Для работ было образовано четыре группы по 4 человека в каждой группе, так как самую работу по характеру производства можно было шаблонировать. В первой группе работала Сама Государыня, во второй группе работала Великая Княжна Ольга Николаевна, в третьей – Великая Княжна Татьяна Николаевна и в четвертой – Великая Княжна Мария Николаевна, против обыкновения оставленная Государыней позже 10 часов вечера на период предпринятых работ. В первой группе работал и я.

От самого начала мы придали этой работе спортивный характер – кто больше?

И эта спортивность увлекла нас всех. Не только нас, простых смертных, раненых офицеров и сестер, но даже Великих Княжен и даже …Саму Государыню.

– Днем Мы заняты, – сказала при этом Государыня, – и чтобы судить о том, кто больше выделает пакетов, все группы должны работать в одинаковых условиях и одинаковое количество времени.

В результате первая группа выделала больше всего пакетов. И это не потому, что другие группы старались уступить нашей группе, где работала Государыня, или же намеренно преуменьшали количество приготовленных пакетов, – нет, действительно, наша группа работала скорее и лучше всех других групп. И сколько было искреннего смеху, когда Сама Государыня присудила пальму первенства Своей группе.

Уезжая на фронт в Ставку к Государю, Великие Княжны строго наказывали раненым писать Им туда письма.

– Мы любим читать письма Наших раненых, – сказала как-то нам Великая Княжна Татьяна.

– Пишите, Мы будем очень рады, – добавила Великая Княжна Ольга.

И раненые писали.

Еще перед отъездом на фронт Государыня выразила желание ко времени Своего приезда видеть меня на костылях. Поэтому в день Ее приезда в лазарет я принял свои меры. Мой вестовой Василий до прихожей довез меня на коляске, а там я взял костыли и уселся на плетеном кресле у входа. Жду. Входят Высокие Особы. Увидев меня, Государыня улыбнулась и промолвила:

– Очень хорошо!

Я ответил средним между утверждением и отрицанием. Но тут меня подвела почетная фрейлина, большая шалунья, безумно любившая Царскую Семью.

– Ваше Величество! Вы не верьте ему, – сказала она. – Это он только сегодня встречает Вас на костылях. До сих пор он ни разу не ходил на костылях.

Я готов был провалиться сквозь землю. Но Государыня улыбнулась еще раз и сказала:

– И это хорошо, не ослушался: встретил на костылях.

В этот день во время перевязок Государыня сидела в перевязочной. По окончании перевязки мне дали костыли, и я четыре раза прошелся во всю длину перевязочной. Боли были такие адские, что у меня на глазах выступили слезы.

– Ничего, – утешила меня Государыня. – Это пройдет.

И с этого дня в продолжение месяца Государыня ежедневно заставляла меня по 4-5 раз пройти по своей палате. И действительно, к концу первого месяца я начал ходить уже гораздо лучше. Боли постепенно уменьшались.

Я был самым тяжелым раненым в лазарете. Было время, я почти умирал. Это было на Пасху 1916 года. Тогда в правой ноге у меня началось общее заражение крови, и одно время было такое положение, что врач лазарета даже подняла вопрос об отнятии у меня правой ноги. И только Государыня Императрица не позволила это сделать. Когда к Ней обратились по этому поводу, Она сказала доктору лазарета (об этом мне после рассказывала княжна В. Гедройц):

– Отнять ему ногу, от слабости он может умереть скорее. Лучше положимся на волю Божию и …оставим ему ногу.

Так я остался с обеими ногами.

Мой сильный организм переборол болезнь. И первый раз, когда мне дали костыли, чтобы я попробовал ходить, Сама Государыня лично созвала персонал лазарета, чтобы все увидели, что умирающий Павлов начал ходить.

Весной обыкновенно для нас, раненых, начинался праздник.

Высокие Особы приезжали к нам и по вечерам с началом теплого времени. Обыкновенно с начала или же с середины мая. Их приезда мы всегда ждали с большим нетерпением. Высокие Особы приезжали в лазарет в сумерки. К этому времени раненые выходили на веранду или же ждали у крыльца.

Вообще простота, с которой Себя держали Государыня и Великие Княжны была замечательна и… попросту нас поражала.

Тому, кто сам не был очевидцем этого, даже трудно было себе представить, до какой степени Они были доступны.

Абсолютно никакой официальности и натяжки. Это были простые, милые и хорошие люди, с которыми мы, раненые, всегда чувствовали себя хорошо, тепло и уютно. Простота Высоких Особ прямо очаровывала раненых, и они в свою очередь отвечали Им восторженным обожанием.

В этом чувстве обожания соединилось все.

Это было сложное чувство, которое едва ли даже поддавалось точному анализу.

Здесь было и восторженное удивление, и сильная любовь, и глубокая благодарность Высоким Особам за Их заботы и внимание к нам, и преклонение пред Их благородной простотой, но более всего уважения – глубокого, безпредельного уважения и преданности.

Никогда не позабуду одного случая.

На этот раз Государыня была необычно взволнована. Об этом говорили Ее блестящие не по-обычному глаза.

– Сегодня получила письмо от Алексея, – сказала Она. – Он пишет, что Его произвели из ефрейторов в младшие унтер-офицеры. По этому случаю Он пишет Мне, что Ему необходимо увеличить карманные деньги. До сих пор Он у Меня получал по 10 рублей в месяц. Что же, пришлось увеличить. Теперь Он получает в месяц уже по 20 рублей, да единовременно Я выслала Ему еще 10 рублей. Между прочим, я неоднократно обращал внимание на то, когда Государыня заговаривала про Алексея, Ее грустное лицо неуловимо менялось. Оно делалось особенно ласковым и приветливым. Может быть, Она потому так сильно любила Алексея, что Он был у Нее первым и единственным, но, может быть, Она любила Его особенно болезненно еще и потому, что боялась Его потерять каждую минуту.

В последний раз Государыня с Княжнами была в лазарете в середине февраля 1917 года, а 22 февраля началась уже «великая и безкровная».

Княжна Гедройц вызвала Государыню к телефону.

– У телефона доктор Гедройц?

– Да, Ваше Величество.

– Передайте всем Нашим раненым привет. Как они себя чувствуют?

– Больные волнуются за Вас и Вашу Семью, Ваше Величество.

– Передайте им Нашу сердечную благодарность. Пусть не волнуются. Все в руке Божией.

– Ваше Величество, офицеры Вашего лазарета просили меня повергнуть к Вашим стопам чувство безпредельной своей преданности до готовности пожертвовать для Вас и Вашей Семьи своей жизнью.

– Еще раз передайте им Мою благодарность. Нам это сейчас особенно дорого. До свидания. Увидимся ли еще раз…

Минута была тягостная. У княжны Гедройц на глазах были слезы.

На другой день Царская Семья была арестована. Больше я Их не видел.

Далее http://www.pokaianie.ru/guestbook/


КАК ПРОИЗОШЛО УБИЙСТВО РАСПУТИНА

grigory-rasputin
«Первый выстрел революции» сделали те, кто внешне походил на патриотов и монархистов …
«Ад полон добрыми намерениями и желаниями» (Джордж Герберт)
«Путь грешников вымощен камнями, но в конце его – пропасть ада». (Сир: 21:11)
 
Ещё о «первом выстреле революции»
Три человека, искренне почитающие себя монархистами, во имя спасения короны и династии, решились совершить преступление.
Князь Феликс Феликсович Юсупов граф Сумароков-Эльстон (1887-1967);
Великий Князь Дмитрий Павлович Романов (1891-1942), приходившийся св.императору Николаю двоюродным братом;
И, наконец, Владимир Митрофанович Пуришкевич (1870-1920), убежденный монархист, один из самых ярких политиков России.
Эти трое людей, вознамерившихся убить Распутина, и убив его, несомненно, желали «как лучше».
Пуришкевич, по всей вероятности желал, чтобы дворцовый переворот был, как сейчас говорят, «бархатным»… У князей были другие мотивы.
Желая «сделать как лучше», заговорщики «вступили уверенными ногами на ту зыбь, которою так часто обманывает нас историческая видимость: последствия наших самых несомненных действий вдруг проявляются противоположны нашим ожиданиям».
Пуришкевич поймет, к чему он приложил свою руку, а вот Юсупов будет и в эмиграции упорно продолжать дезинформационную кампанию, призванную укоренить в сознании людей ту схему революции, которая стала общим местом как в марксистско-ленинской традиции осмысления истории, так и в традиции, условно говоря, либеральной
Общим для идейных коммунистов и столь же идейных антикоммунистов стало отрицание той роли, которую сыграли в разрушении России как думские деятели либерального толка, так и мнящие себя монархистами аристократы. Коммунистам такая схема оказалась весьма кстати: умолчав и преуменьшив роль «Февраля», вырастает значение «Октября». Да и либералам-эмигрантам такая схема тоже оказалась кстати: демонизировав Распутина и большевиков, нарисовав и утвердив в сознании портрет «слабого царя», удалось надолго поддерживать впечатление о том, что «родзянки и юсуповы» не при чем…
Тем не менее, значительная часть эмиграции, особенно югославская ее часть, осознавала многое. И вот, желая опровергнуть убеждение, что «убийство Распутина называют «первым выстрелом революции», толчком и сигналом к перевороту», в середине 1920-х князь Юсупов публикует свои воспоминания.
«После всех моих встреч с Распутиным, всего виденного и слышанного мною я окончательно убедился, что в нем скрыто все зло и главная причина всех несчастий России: не будет Распутина, не будет и той сатанинской силы, в руки которой попали государь и императрица. Казалось, сама судьба свела меня с этим человеком, чтобы я собственными глазами увидел, какую роль он играет, куда ведет нас всех его ничем не ограниченное влияние.
Чего еще было ждать?
Можно ли было щадить Распутина, который губил Россию и династию, который своим предательством увеличивал количество жертв на войне?
Есть ли хоть один честный человек, который не пожелал бы искренне его погибели?
Следовательно, вопрос состоял уже не в том, нужно ли было вообще уничтожить Распутина, а только в том, мог ли именно я брать на себя эту ответственность?
И я ее взял
<…> После долгих обсуждений мы пришли к заключению, что в вопросе, касающемся судьбы России, не должно быть места никаким соображениям и переживаниям личного характера и что все мои нравственные тревоги и угрызения совести должны отойти на второй план».
Реакция на убийство
Тотчас после убийства, члены Императорской семьи проявили невиданную суетливость, всячески подталкивая Великого Князя Александра Михайловича к тому, чтобы он заступился перед Государем за высокопоставленных убийц Распутина.
«Они бегал взад и вперёд, совещались, сплетничали и написали Ники преглупое письмо. Всё это имело такой вид, как будто они ожидали, что Император Всероссийский наградит своих родных за содеянное ими тяжкое преступление!
– Ты какой-то странный, Сандро! Ты не сознаёшь, что Феликс и Дмитрий спасли Россию!
Они называли меня странным, потому что я не мог забыть о том, что Ники, как верховный судья над своими подданными, был обязан наказать убийц, и в особенности, если они были членами его семьи.
Я молил Бога, чтобы Ники встретил меня сурово.
Меня ожидало разочарование. Он обнял меня и стал со мной разговаривать с преувеличенной добротой. Он меня знал слишком хорошо, чтобы не понимать, что все мои симпатии были на его стороне и только мой долг отца по отношению к Ирине заставил меня приехать в Царское Село.
Я принёс защитительную, полную убеждения речь. Я просил Государя смотреть на Феликса и Дмитрия Павловича не как на обыкновенных убийц, а как на патриотов, пошедших по ложному пути и вдохновлённых желанием спасти родину.
– Ты очень хорошо говоришь, – сказал Государь, помолчав, – но ведь ты согласишься с тем, что никто – будь он Великий Князь или же простой мужик – не имеет права убивать».
Известие об убийстве Распутина было встречено в буквальном смысле слова ликованием. «То было воскресенье. Некоторые хозяйки «принимали». Некоторых визитеров встречали поцелуями, как на Пасху. Передали, что во дворце Дмитрия Павловича веселятся, поют, играют.
<…> Офицерство в Ставке ликует. В столовой потребовали шампанского. Кричали ура.
<…> За исключением Их Величеств и их детей, вся Царская фамилия встретила повсюду известие об убийстве Распутина с радостью. В убийстве увидели избавление России от величайшего зла. На убийство смотрели, как на большой патриотический акт.
Даже умудренная большими годами вдовствующая Императрица Мария Федоровна, по словам Вел. Кн. Александра Михайловича, который первый сказал Ее Величеству об убийстве, реагировала так:
– Слава Богу, Распутин убран с дороги. Но нас ожидают теперь еще большие несчастья…».
И эта эйфория характерна была не для одной только великосветской публики.
«В салонах, в магазинах, в кафе открыто заявляют, что «немка» губит Россию и что ее надо запереть на замок, как сумасшедшую. Об императоре не стесняются говорить, что он хорошо бы сделал, если б подумал об участи Павла I. <…>
Графиня Р., проведшая три дня в Москве, где она заказывала себе платья у известной портнихи Ломановой, подтверждает то, что мне недавно сообщали о раздражении москвичей против царской фамилии:
– Я ежедневно обедала, – говорит она, – в различных кругах. Повсюду сплошной крик возмущения. Если бы царь показался в настоящее время на Красной площади, его встретили бы свистками. А царицу разорвали бы на куски. Великая княгиня такая добрая, сострадательная, чистая не решается больше выходить из своего монастыря. Рабочие обвиняют ее в том, что она морит народ голодом… Во всех классах общества чувствуется дыхание революции… ».
Повсеместно весть об убийстве Распутина воспринималась «как свидетельство начала существенного очищения политической атмосферы. Люди думали, что это убийство устранит одну из основных причин возникновения всевозможных абсурдных россказней, сеявших в народе смуту. В действительности же произошло обратное. Случилось так, что убийство «старца» послужило толчком к возникновению ещё больших внутренних волнений и к более широкому распространению всякого рода нелепых слухов, связанных с его именем».
«Убийство, как действие предметное, было замечено куда шире того круга, который считался общественным мнением, – среди рабочих, солдат и даже крестьян. А участие в убийстве двух членов династии толкало на вывод, что слухи о Распутине и царице верны, что вот даже великие князья вынуждены мстить за честь Государя. А безнаказанность убийц была очень замечена и обернулась тёмным истолкованием: либо о полной правоте убийц, либо что наверху правды не сыщешь, и вот государевы родственники убили единственного мужика, какому удалось туда пробраться».
«Для мужиков Распутин стал мучеником. Он был из народа; он доводил до царя голос народа; он защищал народ против придворных: и вот придворные его убили. Вот что повторяется во всех избах».
«Так убийство Распутина оказалось не жестом, охраняющим монархию, но первым выстрелом революции, первым реальным шагом революции – наряду с земгоровскими съездами в тех же днях декабря.
Распутина не стало, а недовольство брызжело – и значит на кого теперь, если не на царя?»
«Но Юсуповы и компания не окончили своего дела».
Накануне возвращения из Ставки в Царское Село, Государь получил телеграмму от Царицы в которой говорилось:
«Есть опасение, что эти два мальчика затевают еще нечто ужасное».
«Через несколько дней Государь принёс в комнату Императрицы перехваченное Министерством внутренних Дел письмо княгини Юсуповой, адресованное Великой княжне Ксении Александровне. Вкратце содержание письма было следующее: «Она (Юсупова), как мать, конечно, грустит о положении своего сына, но «Сандро» (Вел.кн. Александр Михайлович) спас всё положение; она только сожалела, что в тот день они не довели своего дела до конца и не убрали всех, кого следует… Теперь остаётся только ЕЁ (большими буквами) запереть»…»
На основании данных перлюстрации Министром Внутренних Дел Протопоповым был сделан подробный доклад Их Величествам
«Он доложил, что о готовившемся убийстве знали многие. Что молодых энтузиастов подталкивали на убийство люди пожилые, с положением, люди, которых знала Царская семья. Что говорилось об устранении не только Распутина, но и А. А. Вырубовой и даже самой Императрицы. Министр представил две телеграммы Вел. Кн. Елизаветы Федоровны. Одна гласила:
«Москва. 18 декабря 9 ч. 38 м. Великому Князю Димитрию Павловичу. Петроград. – Только что вернулась вчера поздно вечером, проведя неделю в Сарове и Дивееве, молясь за вас всех дорогих. Прошу дать мне письмом подробности событий. Да укрепит Бог Феликса после патриотического акта, им исполненного. Елла».
Вторая телеграмма:
«Москва. 18 декабря. 8 часов 52 м. Княгине Юсуповой. Кореиз. Все мои глубокие и горячие молитвы окружают вас всех за патриотический акт вашего дорогого сына. Да хранит вас Бог. Вернулась из Сарова и Дивеева, где провела в молитвах десять дней. Елизавета».
Представил копию письма княгини Юсуповой, матери, к сыну от 25 ноября. 3. H. Юсупова писала:
«…Теперь поздно, без скандала не обойтись, а тогда можно было все спасти, требуя удаления управляющего (т. е. Государя) на все время войны и невмешательства Валиде (т. е., Государыни) в государственные вопросы. И теперь я повторяю, что пока эти два вопроса не будут ликвидированы, ничего не выйдет мирным путем, скажи это дяде Мише, от меня».
Представил министр также и копию письма жены Михаила Владимировича Родзянко к княгине Юсуповой (3. H.) от 1 декабря, в котором была такая фраза
«…Все назначения, перемены, судьбы Думы, мирные переговоры – в руках сумасшедшей немки, Распутина, Вырубовой, Питирима и Протопопова».
<…> Доклад Протопопова, рассказы Императрицы и дам с бесконечными комментариями из Петрограда, ввели Государя в полный курс всех событий истекших дней со всем ужасом их мельчайших гадких житейских подробностей.
Безысходное горе Императрицы охватило Государя тяжелой атмосферой потери как бы близкого человека.
Ожидание же неизбежной катастрофы, нависшей над Государем, сразу при известии о смерти Распутина, здесь, в Царском Селе, сделалось длительно тяжелым.
Атмосфера во дворце была подавляющая.
А. А. Вырубова рассказывала, что Государь не раз повторял тогда:
– «Мне стыдно перед Россией, что руки моих родственников обагрены кровью этого мужика».Государыня же была буквально убита письмами и телеграммами, представленными Протопоповым.
Все, что казалось раньше только гадкими сплетнями, оказалось жестокой правдой. Государыня «плакала горько и безутешно».
Пуришкевич
«Судя по тому немногому, что мне известно, именно присутствие Пуришкевича сообщает драме ее настоящее значение, ее политический интерес», – записал 31 декабря 1916 года посол Французской Республики в России Морис Палеолог в своем Дневнике.
«Великий князь Димитрий – изящный молодой человек, двадцати пяти лет, энергичный пламенный патриот, способный проявить храбрость в бою, но легкомысленный, импульсивный и впутавшийся в эту историю, как мне кажется, сгоряча.
Князь Феликс Юсупов, двадцати восьми лет, одарен живым умом и эстетическими наклонностями; но его дилетантизм слишком увлекается нездоровыми фантазиями, литературными образами Порока и Смерти; боюсь, что он в убийстве Распутина видел прежде всего сценарий, достойный его любимого автора, Оскара Уайльда.
Во всяком случае, своими инстинктами, лицом, манерами он походит скорее на героя «Дориана Грея», чем на Брута или Лорензаччио.
Пуришкевич, которому перевалило за пятьдесят, напротив, человек идеи и действия.
Он поборник православия и самодержавия.
Он с силой и талантом поддерживает тезисы: «царь – самодержец, посланный Богом».
В 1905 г. он был председателем знаменитой реакционной лиги «Союза Русского Народа».
Его участие в убийстве Распутина освещает все поведение крайней правой в последнее время; оно показывает, что сторонники самодержавия, чувствуя, чем им грозят безумства императрицы, решили защищать императора, если понадобится, против его воли».
Пуришкевич Владимир Митрофанович (1870-1920) был в 1906 г. избран депутатом II Государственной Думы и с этого времени вплоть до 1917 года был профессиональным политиком.
До 18 ноября 1916 г. Владимир Митрофанович входил во фракцию правых, был одним из ключевых ораторов, озвучивавших принципиальные вопросы.
Будучи убеждённым монархистом, вступил в ряды Союза Русского Народа (СРН) вскоре после его образования и сразу выдвинулся в число лидеров Союза.
На свои средства (а также на средства, поступаемые в качестве пожертвований), организовал издательство монархической литературы.
Однако постепенно Пуришкевич сосредоточил в своих руках большую власть, что привело к конфликту с другим лидером правых, А. И. Дубровиным.
Столкновение двух лидеров Союза Русского Народа привело к полному разрыву и выходу Пуришкевича осенью 1907 из Союза.
«Впоследствии противники Пуришкевича обвиняли его в том, что, уходя, он выкрал документы Союза.
Сразу после ухода Пуришкевича из СРН А. И. Дубровин упорно молчал, не желая дать повод к кривотолкам.
Вскоре у Пуришкевича в стенах Думы произошла стычка с Милюковым, когда он назвал лидера кадетов подлецом, и, не дождавшись вызова на дуэль, публично назвал его «трусом, врагом Отечества, рабом похотливых желаний еврейской массы».
Кадеты, желая его дискредитировать, пустили слух, что Пуришкевич – вор, стащивший документы у Дубровина…»
Выйдя из состава CРН, Пуришкевич основал в ноябре 1907 Русский Народный Союз им. Михаила Архангела (РНСМА).
Учреждение Союза благословил св. прав. Иоанн Кронштадский.
«Пуришкевич всегда уделял большое внимание внешнеполиическим вопросам.
До 1914 года он был противником сближения России с Англией.
В июне 1909 немецкая газета “Neue Preussische Zeitung” опубликовала его открытое письмо, в котором он протестовал против частых поездок на берега Темзы российских думских либералов, способствовавших сближению России и Англии.
В письме он заявлял о том, что симпатии правых, – на стороне Германии, и основаны они на верности монархическому принципу.
Вместе с тем, Пуришкевич подчеркивал, что «не чувство симпатии к Германии говорит во мне и вызывает строки этого письма, я русский националист до мозга костей и не способен руководствоваться слюнявой сентиментальностью в вопросах исторических судеб моего народа».
В феврале 1910 по докладу Пуришкевича Главная Палата РНСМА приняла постановление, в котором выражался протест по поводу того, как принималась в России делегация французских парламентариев (кадеты произносили едва ли не революционные речи), и предлагалась оригинальная мера, – в случае дальнейшего вмешательства французов в наши внутренние дела, организовать поездку русских монархистов во Францию для пропаганды идей монархизма во Французской Республике.
По инициативе своего лидера РНСМА даже организовал в апреле 1910 специальную комиссию, которая имела цель бороться с систематическим вмешательством иностранцев в наши внутренние дела».
Пуришкевич принимал активнейшее участие в организации торжеств, приуроченных к 300-летию Дома Романовых.
В речи на митинге, встреченной бурей восторга, Пуришкевич, в частности, предложил классификацию врагов патриотического движения, которых он делил на страшных и нестрашных:
«Революционеры, выступающие открыто – не страшны, ибо с открытым врагом знаешь, как себя держать, знаешь, как взяться за него и положить его на лопатки. Зато страшен враг скрытый. Это те, которые, пользуясь своим положением, стараются изобразить нас какой-то дикой бандой хулиганов. Остерегайтесь, поэтому, сановных шаббесгоев». <…>
С началом Первой мировой войны, подчеркивая, что отныне все политические противоречия отброшены, Пуришкевич демонстративно выехал на фронт в составе санитарного поезда А. И. Гучкова.
Вскоре он организовал собственный санитарный отряд, в котором вместе с ним трудилась жена и двое сыновей.
Отряд этот, признанный одним из лучших в армии, Пуришкевич возглавлял до конца войны, нередко бывая в гуще боев.
В связи с нападением Германии на Россию Пуришкевич отказался от своего прежнего германофильства, занял позицию верности союзническому долгу, став англофилом. <…>
Помимо нарочитого англофильства (все правые традиционно склонялись к германофильству, а потому стремились к скорейшему окончанию войны ради сохранения монархического начала как в России, так и в Германии), Пуришкевич выступал также против проведения монархических съездов и совещаний, заявляя, что он приемлет в годы войны только те съезды, которые направлены на помощь армии.
В отличие от всех монархистов, протестовавших против создания в Думе антимонархического Прогрессивного блока, Пуришкевич занял по отношению к Блоку примирительную позицию. <…>
Со второй половины 1915 Пуришкевич начал позволять себе выступления с публичной критикой правительства, именно он придумал ядовитое выражение, ставшее крылатым – «министерская чехарда» (9 февраля 1916 после речи Б. В. Штюрмера в Гос. Думе).
Излюбленной темой выступлений Пуришкевича становятся нападки на проживающих в России немцев, среди которых было немало монархистов.
Позиция Пуришкевича сначала вызывала недоумение у рядовых монархистов, а затем и откровенный протест».
Ничего удивительного в этом нет, если принять во внимание то, что по своему мировоззрению Владимир Митрофанович был в первую очередь русским патриотом, а уже потом – монархистом.
И переход в стан оппозиции следует воспринимать не как измену монархизму – ибо Пуришкевич не в республиканцы же подался, – но как демонстрацию отношения к пресловутому «черному блоку», т.е. «распутинцам».
Именно тогда, когда В.М. Пуришкевич «пришел к мне­нию, что деятельность власти, в том числе и верховной, уже не отвечает инте­ресам страны…, он стал, к изумлению многих, превращаться в оппозиционера».
«3 ноября 1916 Пуришкевич был принят Царем, знавшим его, как одного из вождей монархического движения.
Этим воспользовался великий Князь Георгий Михайлович и другие участники антидинастического заговора, которые добивались удаления Б. В. Штюрмера с поста премьер-министра и министра иностранных дел, и, рассчитывая через посредство Пуришкевича, воспользовавшись доверием к нему Николая II, создать у Государя впечатление, что Штюрмером недовольны даже монархисты. Интрига достигла цели, скоро Штюрмер был отправлен в отставку».
Сам Пуришкевич описывает этот случай следующим образом:
«Помню, как сейчас, перед обедом блестящую и шумливую толпу великих князей и генералов, поджидавших вместе со мною выхода Государя к столу и делившихся впечатлениями военных событий и событий внутренней жизни России. Один за другим они подходили и заговаривали со мною: Вы делаете доклад Царю? Вы будете освещать ему положение дел? Скажите ему о Штюрмере. Укажите на пагубную роль Распутина. Обратите его внимание на разлагающее влияние того и другого на страну. Не жалейте красок. Государь вам верит, и ваши слова могут оказать на него соответствующее впечатление.
Слушаюсь, Ваше Высочество! Хорошо, генерал!- отвечал я то одному, то другому – направо и налево, а в душе у меня становилось с каждым мгновением все тяжелее и печальнее: как, думал я, неужели мне, проводящему всю войну на фронте и живущему одними только военными интересами наших армий, приходится сказать Государю о том, о чем ежедневно ваш долг говорить ему, ибо вы в курсе всего того, что проделывает Распутин и его присные над Россией, прикрываясь именем Государя и убивая любовь и уважение к нему в глазах народа.
Почему вы молчите? Вы, ежедневно видящие Государя, имеющие доступ к нему, ему близкие. Почему толкаете на путь откровений меня, приглашенного Царем для других целей и столь далекого сейчас от событий внутренней жизни России и от политики, которую проводят в ней калифы на час, ее появляющиеся и лопающиеся, как мыльные пузыри, бездарные министры.
«Трусы!»- думал я тогда, «Трусы!»- убежденно повторяю я и сейчас.
Жалкие себялюбцы, все получившие от Царя, а неспособные даже оградить его от последствий того пагубного тумана, который застлал его духовные очи и лишил его возможности в чаду придворной лести и правительственной лжи правильно разбираться в истинных настроениях его встревоженного народа».
19 ноября 1916 года Пуришкевич окончательно перешел границу и очутился в лагере врагов Самодержавия.
Именно в этот день с трибуны Государственной Думы Пуришкевич обрушился с пламенной речью на «темные силы, позорящие Россию».
В это самое время Юсупов, давно замышлявший убийство Г. Е. Распутина, уже отказался от привлечения к акту наемных убийц, и решил искать исполнителей уничтожения Распутина среди тех, кто будет готов пойти на такой шаг по идейным соображениям.
Вот, как о принятии этого решения Юсуповым пишет автор небезызвестного обличительного памфлета про «безумного шофера» Василий Алексеевич Маклаков (1869-1957):
«Юсупов с некоторым недоумением ответил, что не предполагает сделать это убийство сам; если бы он, почти член Императорской фамилии, это сделал, то это в сущности уже революция; но он рассчитывает, что те революционеры, которые не раз жертвовали жизнью для убийства министров, не могут не понять, что ни один министр не причинил России столько вреда, сколько ей принес зла Распутин. Я указал ему, что как раз революционеры не станут трогать Распутина; революционеры – враги самого режима, и Распутин оказывает им, революционерам, несравненную услугу; никто из них не тронет того, кто пошатнул в России обаяние монархии.
Тогда Юсупов сказал, что если на это не пойдут идейные революционеры, то, может быть, можно было бы найти людей, которые бы это сделали за деньги. Я указал ему, что это было бы величайшей неосторожностью и что я, раз он ко мне обратился, могу дать ему один совет – никогда об этом ни с кем не говорить; он, очень может быть, найдет человека, который за деньги согласится убить Распутина, но такой человек очень скоро поймет, что ему выгоднее шантажировать Юсупова, чем убивать Распутина, что этим он отдаст себя всецело в его руки и себя скомпрометирует.
На этом у нас довольно скоро разговор закончился. Когда Юсупов уходил от меня, я сказал ему, что поддерживаю свой совет не обращаться к людям, которые бы стали делать это из корысти, но что если он еще хочет когда-либо поговорить со мной на эту тему, я к его услугам».
Итак, Юсупов принялся на поиски того, готов будет воспринять убийство Распутина в качестве подвига, призванного спасти Россию…
И когда Пуришкевич воскликнул перед взволнованной аудиторией:
«Встаньте, господа министры, поезжайте в Ставку, бросьтесь к ногам царя, имейте мужество сказать ему, что растет народный гнев и что не должен темный мужик дальше править Россией»… Юсупов затрепетал от сильного волнения. Г-жа П., сидевшая возле него, видела, как он побледнел и задрожал».
Феликс Юсупов нашел именно того, кого он искал:
«Те, которые так горячо говорили против «старца», не могут не разделять моих соображений, не могут не одобрить моего намерения. Я верил, что они мне помогут».
«Политический мертвец» становится «застрельщиком революции»
В своем Дневнике Владимир Митрофанович запишет следующее:
«Сегодня я провел день глубочайших душевных переживаний. За много лет впервые я испытал чувство нравственного удовлетворения и сознания честно и мужественно выполненного долга: я говорил в Государственной думе о современном состоянии России; я обратился к правительству с требованием открыть Государю истину на положение вещей и без ужимок лукавых царедворцев предупредить Монарха о грозящей России опасности со стороны темных сил, коими кишит русский тыл,- сил, готовых использовать и переложить на Царя ответственность за малейшую ошибку, неудачу и промах его правительства в делах внутреннего управления в эти бесконечно тяжелые годы бранных испытаний, ниспосланных России Всевышним.
А мало ли этих ошибок, когда правительство наше все сплошь калейдоскоп бездарности, эгоизма, погони за карьерой; лиц, забывших о родине и помнящих только о своих интересах, живущих одним лишь сегодняшним днем.
Как мне бесконечно жаль Государя, вечно мятущегося в поисках людей, способных занять место у кормила власти, и не находящего таковых; и как жалки мне те, которые, не взвешивая своих сил и опыта в это ответственное время, дерзают соглашаться занимать посты управления, движимые честолюбием и не проникнутые сознанием ответственности за каждый свой шаг на занимаемых постах.
В течение двух с половиной лет войны я был политическим мертвецом: я молчал; и в дни случайных наездов в Петроград, посещая Государственную думу, сидел на заседаниях ее простым зрителем, человеком без всякой политической окраски. Я полагал, как и полагаю сейчас, что все домашние распри должны быть забыты в минуты войны, что все партийные оттенки должны быть затушеваны в интересах того великого общего дела, которого требует от всех своих граждан, по призыву Царя, многострадальная Россия; и только сегодня, да, только сегодня, я позволил себе нарушить мой обет молчания и нарушил его не для политической борьбы, не для сведения счетов с партиями других убеждений, а только для того, чтобы дать возможность докатиться к подножию трона тем думам русских народных масс и той горечи обиды великого русского фронта, которые накопляются и растут с каждым днем на всем протяжении России, не видящей исхода из положения, в которое ее поставили царские министры, обратившиеся в марионеток, нити от коих прочно забрал в руки Григорий Распутин и Императрица Александра Федоровна, этот злой гений России и Царя, оставшаяся немкой на русском престоле и чуждая стране и народу, которые должны были стать для нее предметом забот, любви и попечения».
Вовлечение Пуришкевича в заговор произошло следующим образом:
На следующий день Юсупов дозвонился до Пуришкевича, который с самого утра принимал поздравления по телефону, и сумел заинтриговать собеседника своим предложением. 21 ноября, ровно в 9 ч. утра, к Пуришкевичу приехал князь Юсупов. Молодой аристократ понравился хозяину дома «и внешностью, в которой сквозит непередаваемое изящество и порода, и, главным образом, духовной выдержкой. Это, очевидно, человек большой воли и характера, качества, мало присущие русским людям, в особенности аристократической среды.
«Ваша речь не принесет тех результатов, которые вы ожидаете»,- заявил он мне сразу. «Государь не любит, когда давят на его волю, и значение Распутина, надо думать, не только не уменьшится, но, наоборот, окрепнет, благодаря его безраздельному влиянию на Алексавдру Федоровну, управляющую фактически сейчас государством, ибо Государь занят в ставке военными операциями».
«Что же делать?»- заметил я. Он загадочно улыбнулся и, пристально посмотрев мне в глаза немигающим взглядом, процедил сквозь зубы: «Устранить Распутина». Я засмеялся.
«Хорошо сказать,- заметил я,- а кто возьмется за это, когда в России нет решительных людей, а правительство, которое могло бы это выполнить само и выполнить искусно, держится Распутиным и бережет его как зеницу ока».
«Да,- ответил Юсупов,- на правительство рассчитывать нельзя, а люди все-таки в России найдутся». – «Вы думаете?» – «Я в этом уверен! И один из них перед вами». Я вскочил и зашагал по комнате».
Согласно версии, изложенной Палеологом, Юсупов, взявши слово сохранить разговор в тайне, поведал Пуришкевичу о том, что задавшись целью проедать об интригах, которые затеваются при Дворе, этот молодой аристократ «не останавливался ни перед какой лестью, чтоб снискать доверие Распутина. Ему это чудесно удалось, так как он только что узнал от самого «старца», что сторонники царицы готовятся свергнуть Николая II, что императором будет объявлен царевич Алексей под регентством матери и что первым актом нового царствования будет предложение мира германским империям.
Затем видя, что его собеседник ошеломлен этим разоблачением, он открыл ему свой проект убить Распутина и заключил: «Я хотел бы иметь возможность рассчитывать на вас, Владимир Митрофанович, чтобы освободить Россию от страшного кошмара, в котором она мечется». Пуришкевич, у которого пылкое сердце и скорая воля, с восторгом согласился, В один момент составили они программу засады и установили для выполнения ее дату: 29 декабря (н.ст. – П.Т.)».
Согласно записям Дневника Пуришкевича всё обстояло несколько иначе, но, в данном случае, это не столь важно. Мемуарная литература – жанр специфический. И в данном случае важна не точность изложения хода заговора и обстоятельств убийства Г. Е. Распутина (различные версии которых публиковались не раз), но фиксация тех настроений, которые переполняли людей, искреннее почитающих себя монархистами. И не просто фиксация – как в дневнике Пуришкевича, но и интерпретация в контексте того «распутинского мифа», который – в числе прочих публикаций – будет взращиваться, в том числе, и на записях Палеолога и Юсупова:
«Наше время напоминает страницы царствования Павла Петровича: никто не может быть уверен в завтрашнем дне, и люда, взысканные милостью сегодня, завтра могут очутиться на улице.
Я не в состоянии без боли видеть все это и мысленно задаю себе вопрос: «Неужели Государь не в силах заточить в монастырь женщину, которая губит Его и Россию, являясь злым гением русского народа и династии Романовых. Неужели Государь не видит, куда она толкает нас? Как дискредитирует она монархический принцип и позорит самое себя, будучи, в чем я уверен, чистой в отношениях своих к Распутину, который сумел околдовать ее лишь на религиозной почве». А что говорят! «Царь с Егорием, а Царица с Григорием»- вот что собственными ушами я слышал вчера в группе молодых солдат, проезжая по Загородному, мимо казарм Семеновского полка. Каково это слышать нам, монархистам, а можно ли наказать пошляка, балагура, говорящего вслух о том, что молча с горечью наблюдают все.
Боже мой! чем бы я ни занимался, где бы я ни был, с кем бы я ни был, о чем бы я ни говорил,- червем точит меня мысль везде и всюду: жив он – этот позор России, каждый час можно ожидать какой-либо новой неожиданности, каждый день он марает все более и более Царя и его семью. Уже грязная клевета черни касается на этой почве чистых и непорочных Великих Княжен – Царских дочерей, а этот гад, этот хлыст забирает что день, то больше и больше силы, назначая и смещая русских сановников и обделывая через шарлатанов вроде Симоновича и князя Михаила Андронникова свои грязные денежные дела.
Все то чистое и честное, что по временам дерзает возвысить свой голос у царского трона против него, подвергается немедленной немилости и опале. Нет того административного поста, как бы высок он ни был, который гарантировал бы безопасность вельмож, дерзнувшее указать Царю на недопустимость дальнейшего влияния Распутина на ход русской политики и государственных дел. <…>
Что ждет нас завтра? Вот вопрос, который вправе поднять всякий, мало-мальский вдумывающийся в причину той политической абракадабры, которая царит сейчас в России. Я лично впереди просвета не вижу никакого, ибо воля Государя скована, а при этом условии не может быть никакой устойчивости в политическом курсе…».
В ночь с 16 на 17 декабря Пуришкевич сделал следующий – после своей думской речи – шаг. Теперь, соучаствуя в убийстве Г. Е. Распутина, он уже не только словом, но и делом принял участие в свержении Монархии.
«Судя по показаниям, которые дал в 1931 ОГПУ Ф. С. Житков (один из солдат, привлечённых заговорщиками для заметания следов убийства), сам Пуришкевич прекрасно понимал суть убийства Распутина, ибо он говорил солдату, что «это первая пуля революции».
В январе 1917 появились даже слухи, что Пуришкевич стал руководителем некоей «национальной партии», которая предполагала «путем дворцового переворота» «спасти Россию от революции и позорного мира». <…> Пуришкевич осмелился вернуться в столицу только в начале февраля. 7-8 февраля 1917 он провел заседание Главной палаты РНСМА, на котором, по его настоянию, было принято решение, осуждающее планировавшийся монархический съезд, а членам Союза, которые осмелятся принять в нём участие, Главная Палата грозила исключением
Причины измены Пуришкевича правому делу следует искать, прежде всего, в особенностях его характера. Многие, знавшие его близко монархисты, подмечали некоторые черты, на которых можно было «играть». <…>
Самое обстоятельное и убедительное объяснение измены Пуришкевича дал его соратник по РНСМА Ф. В. Винберг. Он писал:
«Талантливый, блестяще даровитый, редко образованный и начитанный, большого ума и больших творческих способностей, одинакового со мной, как мне не только казалось, но как действительно тогда и было, политического склада мыслей, Владимир Митрофанович мне очень нравился, и я был горячим его сторонником». Однако он «был чрезмерно обуян личными чувствами, как то – надменным самомнением, любовью к популярности и стремлением к исключительному преобладанию над всеми другими, большой пристрастностью и нетерпимостью к чужим мнениям, а потому и неуживчивостью характера, склонностью, под влиянием своих увлечений и чувств, не разбираться в средствах для достижения целей, и недостаточно обдуманно и осторожно относиться к тем или другим действиям своим».
В своем безграничном самомнении Пуришкевич, по словам Винберга, особенно возненавидел Государыню Императрицу Александру Федоровну за то, что Она, по его мнению, недостаточно ценила и превозносила деятельность «гениального Пуришкевича» по организации санитарных поездов. Был Пуришкевич обижен и на Государя. Николай II 20 ноября 1915 согласился на награждение октябриста Гучкова орденом св. Владимира 3-й степени с мечами «за выдающиеся труды» по руководству учреждениями Красного креста «под огнем неприятеля», а двумя днями позже на докладе о награждении Пуришкевича мечами к уже имеющемуся у него ордену св. Владимира начертал: «Нет». И хотя, как видно на фотографиях Пуришкевича, мечи к ордену он всё-таки со временем получил, но нанесенную ему обиду, Государю, похоже, не простил».
Впрочем, не хотелось бы разговор о трагической судьбе Владимира Митрофановича Пуришкевича, о значении «первого выстрела революции» заканчивать на такой ноте, будто перед нами некое мстительное ничтожество типа наших горе-либералов.
В Дневнике Пуришкевича мы явственно ощущаем то смешение чувств, которое накрывает человека, принявшего тяжкий грех на свою душу. И никакие помыслы «о высоком» не могут исцелить страданий нераскаянного убийцы.
«Боже мой! Как темно грядущее в эти тяжелые годы ниспосланных нам рукою Всевышнего бранных испытаний!
Вынесем ли мы всю тяжесть бремени духовной непогоды или обессилим и, уставшие и измученные, веру в себя потерявшие, утратим и то место в мире, которое занимали мы в течение многих веков нашего исторического существования?
Кто скажет? кто ответит? кто сдернет завесу и рассеет туман, застилающий грядущие дали?
Великий ли народ, способный в русле национальной реки пробивать себе путь вперед, поглощая в водах своих другие племена и мелкие народы, или? или для нас все кончено, и мы, изжившиеся, измельчавшие и растленные ходом времени, обречены стать лишь ареною борьбы между собою других племен, других народов, почитающих славянство низшею расою, способною лишь утучнять чужие поля стран, шествующих по костям его к свету, к знанию и к мировому господству, коего нам достичь судьбой не дано?!
Кто скажет? кто ответит? кто предречет поток событий в густом молочном тумане просыпающегося дня?..»
Незадолго перед кончиной Пуришкевич напишет следующие строки:
«Русское имя покрылось позором,
Царство растерзано адским раздором,
Кровью залита вся наша страна…
Боже наш, в том есть и наша вина.
Каемся мы в эти страшные дни…
Боже, Царя нам верни!
Это стихотворение можно рассматривать, как политическое покаяние Пуришкевича».
Но сделанного не воротишь.
Ю. С. Карцов, бывший соратник Владимира Митрофановича по Союзу Михаила Архангела, вынес о своем бывшем партийном лидере такое заключительное суждение-эпитафию:
«Совершенно искренно желал он подавить революцию и спасти монархию. Но воля ему изменила, и намерения его разошлись с действиями. Примкнув к распространившемуся в армии революционному движению, выступил он обличителем и гонителем Царя и его приближенных. Обагрив руки в крови Распутина, воображая – [что] он ее спасает, нанес он монархии решительный удар. Вместо того, чтобы тушить пожар, подлив в него масла, разжег он его еще больше. <…> Богато одаренный, не расцвел он, не принес плода, и воспоминание о нем неразрывно у меня связано с чувством глубокого разочарования. <…> Стойкостью убеждений он не отличался и гнулся на обе стороны: перед властью и перед общественным мнением. Деятельность его была шумлива, поверхностна и бесплодна. России он не спас, а, наоборот, толкнул ее в пропасть» .
«Продиктованное любовью к родине, наивно задуманное с целью спасения России, плохо и несерьёзно продуманное, выполненное же гадко и аморально, это убийство явилось не спасением России, а началом ее гибели. Стрельба по Распутину явилась первым выстрелом русской революции и даже больше. По словам поэта Блока: «пуля, прикончившая Распутина, попала в самое сердце царствующей династии». Поэт был прав, но он не договорил всей истины.
Та пуля не только убила Царя и его семью и многих членов династии, но убила и весь политический и социальный строй императорской России и нанесла глубочайшую и тяжелую рану нашей Родине».
P.S.
Великий князь Дмитрий никогда в течение своей последующей жизни не обсуждал убийства Г. Е. Распутина-Нового даже с близкими ему людьми.
Владимир Митрофанович Пуришкевич, несомненно, раскаялся в совершенном им злодеянии, прекрасно осознавая то, «застрельщиком» чего он оказался.
Бог весть: возможно, он принес и церковное покаяние.
Князь Феликс Юсупов не просто не собирался каяться в совершении «первого выстрела революции», но, оказавшись вне пределов досягаемости мифических «людей Распутина», которых он панически боялся, бравировал тем, что его никогда не мучают угрызения совести. Ибо он всего лишь «убил собаку».
В данном случае речь идет отнюдь не об одной лишь фигуре речи.
Юсупов – не чуждый, кстати говоря, оккультизму – намекал на ритуальный характер как самого убийства, так и последовавшего после революции осквернения праха.
На месте сожжения праха Распутина была оставлена надпись:
«Hier ist der Hund begraben».
(«Вот где собака зарыта»).
И если для Палеолога, как мы помним, «именно присутствие Пуришкевича сообщает драме ее настоящее значение, ее политический интерес». То для человека, пытающегося постигнуть духовный смысл революции, именно присутствие содомита и оккультиста Юсупова сообщает драме её подлинное значение.
Много говорится о демонической подоплеке того, что свершилось после Октября, но как же мало – о столь же оккультно-магических делах, творившихся накануне Февраля.
Высшее общество рукоплескало человеку, которого даже мягко говоря малодуховные люди считали глубоко порочным. Разве мог Господь попустить, чтобы внешне православным государством властвовали Феликс Феликсович да Димитрий Павлович!? Нет. Уж лучше – явное, неприкрытое падение. Лучше уж Феликс Эдмундович да Лаврентий Павлович. От открытого зла можно отвратиться, а как восстать против зла, замаскированного «монархизмом»?
И как страшно осознавать то, что творившиеся накануне Февраля преступления, имевшие мистическую подоплёку, совершали не представители неких человеконенавистнических сект иудаизма, а наши домашние оккультисты. Вполне русские и даже как бы монархически настроенные.
И подручными у них оказались вовсе не швондеры с шариковыми, а русские патриоты, искренне желавшие «как лучше».
Но что такое это «как лучше» для души, которая ослеплена прелестью внешне красивой идеи! Что такое это «как лучше» для души, которая порабощенной духами злобы поднебесной.
Здесь и «зарыта собака» сути и смысла постигших нас в ХХ веке несчастий.
Благими намерениями…
Павел Тихомиров
Далее http://www.pokaianie.ru/guestbook/

НАСЛЕДНИК НЕБЕСНОГО ПРЕСТОЛА

170151_600

В день памяти святого мученика Цесаревича Алексея Николаевича

В этот день в 12 августа по н.с. 1904 г. родился св. мч. Цесаревич Алексей Николаевич. Долгожданный Наследник Престола был последним, пятым ребенком Царской четы и самым желанным – «вымоленным». Летом 1903 г. Царь Николай II с Царицей Александрой Феодоровной присутствовали на Саровских торжествах, но они вели себя как простые богомольцы, горячо молились преп. Серафиму о даровании им сына. Молитва их сливалась с пламенной молитвой народа. Ровно через год 12 августа 1904 г. родился Царевич Алексей и стал любимцем всей семьи. Ребенок родился крепким, здоровым, «с густыми золотыми волосами и большими синими глазами». Однако вскоре радость омрачилась известием, что у Царевича была неизлечимая болезнь – гемофилия, которая постоянно угрожала его жизни. Даже когда удавалось контролировать внешние кровотечения и уберечь мальчика от малейших царапин, которые могли быть фатальными, ничего нельзя было сделать с внутренними кровоизлияниями – они вызывали мучительные боли в костях и суставах. Это потребовало от семьи огромного напряжения душевных и физических сил, безграничной веры и смирения. Во время обострения болезни в 1912 г. врачи вынесли мальчику безнадежный приговор, однако Государь на вопросы о здоровье Царевиче смиренно отвечал: «Надеемся на Бога».

Наследник был необыкновенно красивый и умный ребенок с открытой душой, на его тонком лице были заметны следы физических страданий. Государыня научила сына молиться: ровно в 9 часов вечера он поднимался с Матерью в свою комнату, читал громко молитвы и ложился спать, осененный ее крестным знаменем. Близко знавшие, Царскую Семью лица отмечали благородство характера Царевича, его доброту и отзывчивость. «В душе этого ребенка не заложено ни одной порочной черты», – говорил один из его учителей. «Алексей был очень ласковый мальчик. Природа наделила его проницательным умом. Он был чувствителен к страданиям других, потому что сам так много страдал. Но постоянный надзор раздражал и унижал его. Боясь, что мальчик начнет хитрить и обманывать, чтобы ускользнуть от постоянного надзора опекуна, я попросил для Алексея больше свободы для выработки внутренней дисциплины и самоконтроля у мальчика». Фрейлина Императрицы А. А. Вырубова отмечала, что «частые страдания и невольное самопожертвование развили в характере Алексея Николаевича жалость ко всем, кто был болен, а также удивительное уважение к Матери и всем старшим». Наследник питал глубокую привязанность и благоговение к своему державному Отцу и считал дни, проведенные при Николае II в ставке в Могилеве, счастливейшим временем.

Будущий Император Он был чужд заносчивости и гордости, запросто играл с детьми своего дядьки-матроса, при этом Алексей рано узнал, что он – будущий Царь и, бывая в обществе знатных и приближенных к Государю лиц, у него появлялось сознание своей царственности. Однажды, когда он играл с Великими княжнами, ему сообщили, что он во дворец пришли офицеры его подшефного полка и просят разрешения повидаться с Цесаревичем. Шестилетний Наследник, оставив возню с сестрами, с серьезным видом сказал: «Девицы, уйдите, у Наследника будет прием». Случалось, что даже в дни болезни Наследнику приходилось присутствовать на официальных церемониях и тогда на блестящем параде, среди сильных и здоровых людей, Цесаревича проносил мимо рядов войск на руках самый рослый и могучий казак. Учитель Пьер Жильяр описал поведение 13-летнего Наследника при известии о падении монархии: «Но кто же будет Императором? – “Я не знаю, теперь – никто”… Ни одного слова о себе, ни одного намека на свои права как Наследника. Он густо покраснел и волнуется. После нескольких минут молчания он говорит: ” Если больше нет Императора, кто же будет управлять Россией?” Лишний раз я поражаюсь скромностью и великодушием этого ребенка».

Царевичу Алексею не суждено было стать Царем и прославить величие Русской Державы, которую он так горячо любил. Однако всей своей короткой и до последнего вздоха необыкновенно светлой и скорбной жизнью, он смог прославить величие и красоту христианской души, с юных лет восходящей к Богу по крестному пути, и, приняв мученический венец, ныне молится за нас у Престола Божия в сонме новомучеников Православной Церкви. «Россия день за днем»

МОЛИТВА ЦАРСТВЕННЫМ СТРАСТОТЕРПТЦАМ

О, святый страстотерпче царю мучениче Николае! Господь тя избра помазанника Своего, во еже милостивно и право судити людем твоим и хранителем Церкве Православныя быти. Сего ради со страхом Божиим царское служение и о душах попечение совершал еси. Господь же, испытуя тя, яко Иова Многострадальнаго, попусти ти поношения, скорби горькия, измену, предательство, ближних отчуждение и в душевных муках земнаго царства оставление. Вся сия ради блага России, яко верный сын ея, претерпев, и, яко истинный раб Христов, мученическую кончину прием, Небеснаго Царства достигл еси, идеже наслаждаешися Вышния славы у Престола всех Царя, купно со святою супружницею твоею царицею Александрою и царственными чады Алексием, Ольгою, Татианою, Мариею и Анастасиею. Ныне, имея дерзновение велие у Христа Царя, моли, да простит Господь грех отступления народа нашего и подаст грехов прощение и на всякую добродетель наставит нас, да стяжим смирение, кротость и любовь и сподобимся Небеснаго Царствия, идеже купно с тобою и всеми святыми новомученики и исповедники Российскими прославим Отца и Сына и Святаго Духа, ныне и присно и во веки веков. Аминь.

Далее http://www.pokaianie.ru/guestbook/

 


МЕЖДУНАРОДНЫЙ ЗАГОВОР. РАСПУТИН

iC44US7CR

 

Автор:   Юрий Рассулин.

 

Международный заговор… или преднамеренное, политическое убийство, совершенное с особой жестокостью и цинизмом, при отягчающих вину обстоятельствах, носящее к тому же ритуальный характер?

Фрагменты из неопубликованной книги о Григории Ефимовиче Распутине-Новом …

В изложенном ниже материале приведены сведения на первый взгляд не имеющие прямого отношения к старцу Григорию Ефимовичу Распутину-Новому. К сожалению, это только на первый взгляд. На самом деле тайные планы союзнической дипломатии сыграли роковую роль в трагической судьбе как Царской Семьи, так и ее Друга, как и России в целом. А потому должно понять истинную роль, прежде всего, Англии, в подготовке революции в России, а оттуда легко будет перекинуть мост к трагическим событиям, разыгравшимся в Юсуповском дворце в ночь с 16 на 17 декабря 1916 года. Но обо всем по порядку.

Поцелуй Иуды.

Летом 1916 г. получил отставку министр иностранных дел Сазонов. Посол Великобритании сэр Джордж Бьюкенен, узнав о решении Царя, лично просил Его Величество оставить Сазонова на прежнем посту. Но Государь последовал принятому решению, и отставка состоялась. В союзнических кругах это вызвало сильное недовольство. Причина была в том, что Сазонов проводил политику в русле англо-французских интересов. И присутствие его на посту министра иностранных дел создавало уверенность в том, что внешнеполитическая позиция России не будет препятствовать осуществлению тайных планов Англии и Франции.

Однако Государь счел необходимым такое положение вещей изменить. Причина проста. В то время как Россия несла на своих плечах основное бремя войны, Англия, как в прочем и Франция, больше всего боялись, что Германия повернет свою милитаристскую машину в направлении союзников. Загребать жар чужими руками являлось основным принципом внешней политики и Англии, и Франции. Более того, как воочию показали события, обе союзницы вовсе не питали бескорыстных дружеских чувств к России – своей благодетельнице. Отношение было чисто потребительское, а «дружественные» Англия с Францией стремились повернуть дело таким образом, чтобы Россия проливала кровь не за свои собственные интересы, а за интересы союзников. Но взамен, как выяснилось, оказать ей настоящую помощь никто не торопился. И это мягко сказано, зная истинные цели союзных государств. Немаловажным фактором, определяющим действительную политику Англии по отношению к России, являлся вопрос о Константинополе и проливах Босфор и Дарданеллы. Как считают многие историки, Англия всегда рассматривала одной из основных целей своей внешнеполитической деятельности задачу не допустить Россию в Средиземное море. Возможный протекторат России над Константинополем, как результат победоносного окончания войны, противоречил английским интересам. Именно этот вопрос явился предметом торга между английской дипломатией и думской оппозицией, которая в обмен на обещанную союзниками поддержку планов отстранения Николая II от власти готова была пожертвовать исконными интересами России. Раскрывая тему сговора между Думой и Англией, И.П.Якобий в частности пишет: «27 октября 1916 года на банкете англо-русского общества британского флага, Бьюкенен произнес речь, в которой, говоря о целях войны, он ни намеком не упомянул о Константинополе и о проливах. В ответной своей речи, полной цветистых компли¬ментов по адресу Англии, Родзянко также обошел молчанием исторические стремления России, осуществление которых было ей обещано союзниками. Таким образом, молчаливый сговор между послом и оппозицией состоялся; будущее революционное правительство отказывалось от Константинополя; три миллиона русских солдат отдали свою жизнь напрасно. Но недостаточно было заручиться согласием нового режима; нужно было еще нанести смертельный удар власти существующей и правящей. Этой-то цели сэр Джордж и посвятил вторую часть своей речи. Прозрачными намеками упомянул он о каком-то заговоре, будто бы существующем в пользу заключения сепаратного мира, и, наконец, весьма дерзко заявил, что недостаточно одержать победу на поле брани, но что нужно еще победить и внутренних врагов. Все поняли, о ком шла речь: внутренние враги – это Государь и Его Правительство. Эта наглая речь зарвавшегося британца и послужила трамплином для знаменитого Милюковского выступления 1 ноября [1916 г.] в Государственной Думе».

Приводя аргументы в пользу того, что именно Англия, прежде всего, стояла за спиной заговорщиков, осуществивших февральский переворот, И.П.Якобий в частности ссылается на мнение княгини Ольги Валериановны Палей (морганатической жены Вел. князя Павла Александровича), которая в своих мемуарах писала следующее: «Английское посольство, по приказанию Ллойд Джорджа, стало очагом пропаганды. Либералы, как князь Львов, Милюков, Родзянко, Маклаков, Гучков и т.д., встречались там постоянно. Именно в английском посольстве было решено сойти с законных путей и вступить на путь революции. ” Говоря об обвинениях кн. Палей против Бьюкенена, французский журналист де-Ровиль замечает, что для посвященных в них нет ничего нового и, ставя вопрос шире, он прибавляет: «Большевизм родился 5 сентября 1914 года в Лондоне; когда Россия потребовала для подписания договора, чтобы проливы были ей отданы после войны, Англия принуждена была согласиться: тогда содействие России было необходимо; но, решив про себя никогда не допустить России до Средиземного моря, где в ее руках оказался бы один из ключей индийского пути, Англия озаботилась, чтобы непредвиденный случай сделал этот договор недействительным.

Этим “непредвиденным случаем” оказалась революция 1917 года – которой и Германия сумела воспользоваться – и, если Англия ничего не сделала для спасения Императора Николая II, двоюродного брата своего короля, то потому, что несчастный Царь был одним из подписавших договор 5 сентября, и в случае, если бы Он остался в живых и вновь приобрел Престол, Он мог бы напомнить Альбиону о честном выполнении своего обязательства». И вот, подготовка этого «непредвиденного обстоятельства» и была поручена сэру Джорджу Бьюкенену. Генерал Жанен приводит, со своей стороны, рассказ одного своего русского собеседника, в котором последний утверждает, что русская революция вызвана была при содействии Англии. «Сэр Д.Бьюкенен ее организовал, а также и лорд Мильнер… Петроград в то время кишел англичанами; он (собеседник) мог бы назвать улицы и номера некоторых домов, в различных частях Петрограда, где жили английские агенты. В первые дни революции они раздавали деньги солдатам, подстрекая их к бунту, и лично он видел на Миллионной некоторых лиц, известных ему за английских агентов, раздающих двадцатипятирублевые билеты нижним чинам л.-гв. Павловского полка, за несколько часов до того, как они взбунтовались».

А.А.Гулевич, всегда прекрасно осведомленный в вопросах международной политики и, в особенности, в английских делах, утверждает, что, по имеющимся у него данным, лордом Мильнером было израсходовано более 21 миллиона рублей на финансирование русской революции. Не удивительно, что Ллойд Джордж, при известии о падении русской Монархии воскликнул с радостью: «Одна из целей войны для Англии, наконец, достигнута». Поведение английского дипломата не могло укрыться от Государыни Императрицы Александры Феодоровны, которая в письме Государю от 4 ноября 1916 г. с возмущением пишет: «Бедный старик [Штюрмер], – как подло с ним и о нем ежедневно говорят в Думе – Во вчерашней речи Милюков привел слова Бьюкенена о том, что Шт[юрмер] изменник, а Бьюк. в ложе, к которому он обернулся, промолчал, – какая подлость!» Обличительные слова в адрес сэра Джорджа Бьюкенена звучат и в воспоминаниях В.Н.Воейкова. Он пишет: «1-го декабря 1916 года Государь Император обратился к Армии и Флоту с приказом, которым подтвердил намерение бороться до восстановления этнографических границ, достижения обладания Царьградом и создания свободной Польши из трех ее частей.

Таким образом, были обнародованы находившиеся до тех пор в руках дипломатов переговоры о присоединении, по окончании войны, к России Константинополя и проливов, Англия воленс-ноленс подписала это соглашение; но, так как вопрос о Константинополе и проливах составлял ее больное место, она усилила поддержку русских революционных деятелей через своего посла, почетного гражданина первопрестольной столицы России – сэра Дж. Бьюкенена, который даже испросил у Государя аудиенцию для того, чтобы доложить Ему свои взгляды на внутреннее положение России и дать советы. По-видимому, этот день считался в либеральных кругах весьма знаменательным, так как до сих пор в календаре под 12-м январем стоит: “В 1917 году аудиенция английского посла Бьюкенен по поводу внутреннего положения России” Французский посол Морис Палеолог, стараясь не отставать от своего английского коллеги, при каждом удобном случае тоже критиковал ненавистный Франции монархический строй в России. Прибывавшие в Петроград официальные представители союзников ичлены их комиссий входили непосредственно в сношения с М.В.Родзянко, членами Государственной Думы, А.И.Гучковым, представителями торговли и промышленности, общественными деятелями и многими “передовыми” людьми, с которыми вели тайные совещания на предмет ограничения власти Государя или Его свержения и проведения целого ряда законодательных мероприятий. Боясь, однако, что правительство, узнав об этом, примет соответствующие меры, наши общественные деятели стали собираться у английского посла, сэра Дж. Бьюкенена, или на квартирах иностранцев.

Отдельные лица, опасаясь арестов, даже совсем перебрались на жительство к союзникам. Для подготовки активного выступления против правительственной власти требовались очень крупные средства, которые нужно было откуда-то достать. Как на один из главных источников денежного поступления указывалось, – не знаю, правильно или неправильно, – на дружившего с главарями нашей революции английского посла. Документальные подтверждения подкупа войск и черни английскими деньгами для создания петроградского бунта, конечно, получить трудно; но, если забежать на полгода вперед, можно было бы стать лицом к лицу с несколькими загадочными фактами: Откуда явились у главарей революции и их агитаторов такие благодарные чувства к личности английского посла, что безопасное передвижение по улицам бунтовавшего города было возможно только в автомобиле, шедшем преимущественно перед другими иностранными под английским флагом? Почему в конце февраля и начале марта происходили непрерывные овации перед балконом здания английского посольства, так что послу Короля Великобритании при Императоре Всероссийском приходилось по несколько раз в день выходить на балкон и благодарить толпу, признательную за содействие к освобождению России от гнета царизма? Чем именно он содействовал, в то время никто не указывал, а теперь его дочь в своих воспоминаниях сознается, что ее отец оказывал нравственную поддержку Гучкову и Ко.

Но вряд ли было достаточно для таких бурных излияний одной его нравственной поддержки и непонятных черни речей на английском языке…» Приведем последнее свидетельство, которое ставит точку в вопросе о том, каково участие Англии в подготовке февральского переворота. В своих воспоминаниях Анна Александровна Танеева (Вырубова) упоминает следующий эпизод: «В августе [1916 г.] из Крыма приехал Гахам караимский. Он представлялся Государыне и несколько раз побывал у Наследника, который слушал с восторгом легенды и сказки, которые Гахам ему рассказывал. Гахам первый умолял обратить внимание на деятельность сэра Бьюкенена и на заговор, который готовился в стенах посольства с ведома и согласия сэра Бьюкенена. Гахам раньше служил по Министерству Иностранных Дел в Персии и был знаком с политикой англичан. Но Государыня и верить не хотела, она отвечала, что это сказки, так как Бьюкенен был доверенный посол Короля Английского, ее двоюродного брата и нашего союзника. В ужасе она оборвала разговор» Однако, вскоре из поступающей Государю информации Их Величествам пришлось убедиться в справедливости слов караимского Гахама: «Государь заявил мне [Анне Александровне Вырубовой], что он знает из верного источника, что английский посол, сэр Бьюкенен принимает деятельное участие в интригах против Их Величеств и что у него в посольстве чуть ли не заседания с Великими князьями по этому случаю.

Государь добавил, что он намерен послать телеграмму королю Георгу с просьбой воспретить английскому послу вмешиваться во внутреннюю политику России, усматривая в этом желание Англии устроить у нас революцию и тем ослабить страну ко времени мирных переговоров. Просить же об отозвании Бьюкенена Государь находил неудобным: «Это слишком резко», – так выразился Его Величество». Боязнь того, что Россия победит и боязнь того, что Россия проиграет. В поведении Англии относительно России прослеживаются два мотива: с одной стороны, боязнь того, что Россия победит, а с другой, не менее сильная боязнь того, что Россия потерпит поражение. Начнем с первого. Наряду со стремлением разгромить Германию, основной задачей для Англии являлось ослабление политической, экономической и военной мощи Российской Империи.Война должна была, по мысли политиканов (и не только английских), обескровить Россию, истощить ее силы в такой мере, чтобы влияние ее на международной арене было ослаблено в максимально возможной степени. Стратегическая цель состояла не только в том, чтобы Россия на данный момент перестала быть доминирующим в мире государством, но довести Россию до такого состояния, чтобы она и в будущем оказалась не способной к восстановлению своих прежних позиций, как мировой сверхдержавы.

По существу война с Германией рассматривалась союзниками как мощнейший удар по могуществу Российской Империи. Равным образом, в сфере экономики задачи, поставленные союзной дипломатией в отношении России, практически служили тем же стратегическим целям. Именно под этим углом зрения следует рассматривать вопрос о Константинополе и проливах. И именно этим следует объяснить, казалось бы, совершенно не поддающийся осмыслению факт отказа английскими банками в предоставлении денежных займов России. По существу это означало нарушение союзнических договоренностей в момент, когда соблюдение или не соблюдение их было равносильно для России вопросу жизни и смерти. Что же это было как не предательство? С другой стороны, в еще большей степени Англия и Франция боялись, что Россия в случае неблагоприятного поворота событий, выйдет из войны, заключив сепаратный мир с Германией. Такого исхода Англия, действительно, боялась больше всего. Именно здесь кроется вторая причина двурушничества Англии в отношении России. Милитаристская машина Германии должна была быть сокрушена во что бы то ни стало. И основную роль «тарана», как писал накануне войны П.Н.Дурново в своей знаменитой записке, отводилась России. Русские должны были сражаться, для того, чтобы, пусть даже ценою собственной гибели, обеспечить интересы Англии. Победив противника, Россия не должна была выйти из войны победительницей, но обескровленной, истощенной, с переломанным хребтом и смертельными ранами. Все лавры, а главное барыши, должны были достаться союзникам, но никак не России. Поводом для усиления беспокойства, постепенно перераставшего в истерику при мысли о том, что Российская Империя может окончательно потерпеть поражение со всеми вытекающими отсюда последствиями, послужили неудачи, постигшие Русскую Армию в Галиции осенью 1915 года.

Истинная причина панических переживаний в стане союзников заключалась в чисто шкурных интересах, а именно в том, что, как пишет Кук, «такой исход оказался бы фатальным для Западного фронта, куда немцы немедленно перебросили бы все свои силы». Таким образом, в скрытой мотивации союзников явно проступало противоречие, которое носило характер неадекватности. Именно неадекватностью можно было бы объяснить то, что военные вопросы пытались увязать с вопросами, которые к войне не имели никакого отношения. Но эти вопросы появились не вдруг, они давно уже занимали головы тех, кто направлял политику союзных государств в отношении России.Эти вопросы составляли психологическую доминанту, некую психическую установку в поведении союзников. Однако, их не смели обсуждать открыто с Царем, тем более, выдвигать требования и ставить условия. И только эйфория войны, переросшая в истерику при первых серьезных признаках угрозы непосредственно союзникам, позволили политиканам, все более и более впадавших в невменяемость, предлагать открыто на обсуждение Русскому Царю темы не военные. Развивая версию о тайных планах английской дипломатии, исследователь Эндрю Кук в книге «Убить Распутина» откровенно раскрывает позицию союзников по отношению к России. Получив отказ на свое предложение Царю сделать правительство ответственным перед Думой, оба дипломата [Д.Бьюкенен и М.Палеолог] сошлись во мнении, что «Россия является неадекватным союзником, и конфиденциально признавали, что причины тому заложены в порочной политической системе, возложившей слишком большую ответственность на плечи одного человека, не способного ее нести и слишком упрямого, чтобы следовать полезным советам, а не наставлением собственной жены».

Такого рода предложения, какие сделали союзники Русскому Царю, и которые затрагивали кардинальные основы политического устройства Российского государства, возможно, и были бы уместны в качестве дружеского совета в любой другой момент, но не тогда, когда страна и ее Царь вели тяжелейшую войну, напрягаясь из последних сил не только для достижения собственной победы, но и для спасения союзников. Вопрос о политическом устройстве является внутренним делом суверенного государства. Тем более, диктовать свои условия в труднейший для государства и народа час – есть верх подлости и цинизма. Но именно так действовала дипломатия союзников. И несмотря на то, что именно благодаря самоотверженным усилиями Николая II Русская армия громила противника и стремительно шла к победе, Царя в чем-то подозревали, приписывали ему нерешительность, слабость и т. д.Подлинному герою 1-ой Мировой войны, Российскому Императору Николаю II, великой, благороднейшей душе, предпочли и кого – малодушных, двуликих членов Государственной Думы, подленьких и жиденьких, маленьких и бледненьких, но от этого не менее гнусных, смердящих предательством и изменой – выродков и паразитов на теле Русского Народа. Итак, союзниками была сделана ставка на Думу, и Русский Царь был обречен. В то же время, англичане очень нервно относились к любым событиям, которые, как им казалось, свидетельствовали о движении России в сторону сепаратного мира с Германией. Как доказательство наличия таких планов у Царя и Царицы и поныне приводится письмо брата Государыни, Великого герцога Гессенского Эрнста, где он писал о необходимости заключения мира.Однако, историки вынуждены признать, что этот соблазн был решительно отвергнут и Государыней, и Государем. Александра Федоровна в ответном письме брату Эрни высказалась против идеи мирных переговоров, поскольку время для них еще не наступило. А Государь, со своей стороны, распорядился отослать письмо в министерство иностранных дел.

Это не значит, что Царь с Царицей не могли рассматривать такую возможность в будущем. Прощупывание почвы, ориентация в реальной политической обстановке, прогнозирование политической ситуации в мире, рассмотрение различных вариантов действий с точки зрения интересов России – является неотъемлемой прерогативой и прямой обязанностью мудрого, дальновидного правителя.

«Скрытая рука».

Вторым событием, которое многими неверно рассматривается, как доказательство стремления Царя Николая II к заключению сепаратного мира, явилась встреча в Стокгольме членов депутации Думы с представителями международного банковского капитала. Поводом для организации такой встречи послужил как раз отказ в предоставлении денежного займа России со стороны английских и американских финансовых структур. Но деньги для продолжения войны были нужны, как нужны были оружие и боеприпасы. Оставалось искать посредников для предоставления кредита, кто не имел отношения к союзникам. Таковым оказался Фриц Варбург, являвшийся экономическим советником германского посольства в Стокгольме. Казалась бы, вот она налицо – измена союзническим интересам. Но Фриц Варбург был не просто сотрудником германского посольства. Фамилия Варбург говорит сама за себя. Он был представителем могущественного, международного, семейного клана банкиров. В него входили в частности Макс Варбург – крупный и влиятельный гамбургский банкир, Пол Варбург, возглавлявший крупнейший американский банк «Кун, Лоэб и К0» в Нью-Йорке, Феликс Варбург.

Последний был знаменит тем, что в 1913 году ему удалось реорганизовать «Федеральный резервный банк», выведя, тем самым, всю финансовую долларовую систему Америки из-под контроля Конгресса и переведя ее, по существу, под контроль частного банковского капитала. Тестем Феликса Варбурга был нью-йоркский банкир Яков Шифф, который ненавидел Царский режим и считал его причиной угнетения евреев в России. Как пишет Э.Кук, «наряду с Варбургами и Ротшильдами Шифф входил в мировую еврейскую финансовую элиту». Именно Яков Шифф фактически организовал финансовую блокаду России, воевавшей с Японией в 1904-1905 гг. Он же блокировал все попытки получения Россией денежных займов в Америке в 1914-1916 гг. Тем не менее, деньги Якова Шиффа все же поступали в Россию, но по другому адресу. Этот адрес прямо указывает Воейков, который, продолжая тему предательства России союзниками, позволившими думским изменникам довести свои подлые планы до конца, пишет: «Возможно, что благодарность русских революционеров должна была быть также направлена и по другому адресу? В апреле 1917 года известный американский банкир Яков Шифф публично заявил, что русская революция удалась, благодаря его финансовой поддержке. Его заявлению можно поверить, так как, по словам Бразоля, он еще в 1905 г. тратил большие деньги на революционную пропаганду среди интернированных в Японии русских военнопленных. Примеру американских евреев следовало и наше именитое московское купечество, тратившее унаследованные от предков достояния на поддержку увлекшего их революционного брожения». Таким образом, в 1915-1916 гг. ситуация не только повторяла 1905 год, но и усугублялась. Россию пытались зажать в финансовые тиски, и немалую роль в этом сыграли союзники, первыми отказавшиеся предоставить займы России.

Однако, решение союзников о том, предоставить или нет займы России, зависело не от них, а, в первую очередь, от международной финансовой еврейской элиты, с представителем которой встречался Протопопов в Стокгольме. От этой элиты и зависело распределение финансовых потоков в мире. Значит, встреча русской делегации, с участием Протопопова, не была обусловлена желанием заключить сепаратный мир с Германией, но являлась попыткой добиться получения денежных кредитов, чтобы продолжать войну до победного конца.

Светильник, вознесенный на вершину горы.

Но какое же отношение имеют политические игры союзников вкупе с закулисными махинациями международных банкиров к Григорию Ефимовичу Распутину-Новому? Оказывается, самое прямое. Прежде всего, заметим, что английская дипломатия проявила горячий интерес к Другу Царской Семьи. Причем отношение к нему со стороны Англии было настолько же лицемерным и коварным, насколько же двуликой была вообще политика союзников относительно России. Позиция Англии в вопросе о Распутине не противоречила настроениям, если не прямым указаниям, представителей той самой международной финансовой элиты, которые, как пишет Кук, «скорее всего, полностью разделяли точку зрения Бьюкенена, постоянно заявлявшего, что Распутин у власти совершенно неприемлем для обеспечения кредитов союзников, которые они могут предоставить только правительству, избранному прогрессивной частью Государственной Думы». Возникает вопрос, чем Распутин мог не понравиться Якову Шиффу, банкирам Варбургам и Ротшильдам? Что вообще у них в человеке могло вызвать симпатию или антипатию.

Неужели «кутежи и пьянство», в которых обвиняли Григория Распутина, что-то для них значили? Конечно, нет. Значение имело только одно – лояльность или не лояльность по отношению к Царю. По этому критерию Григорий Ефимович никак не мог вызвать удовольствие финансовых магнатов, поскольку был не просто лояльным, а самым мощным и решительным защитником русского самодержавного Царя. Только этим он и мог вызывать не просто неудовольствие, а дикую ненависть к себе со стороны представителей международного банковского капитала, а заодно и политических деятелей союзнических государств. Как следует из приведенной выше цитаты, старец Григорий, с точки зрения Бьюкенена, являлся непреодолимым препятствием для осуществления планов свержения царского правительства, самого Государя и изменения русского государственного строя, т.е. фактического разрушения России. Вот кто был Григорий Распутин в глазах врагов Самодержавной России. Он был ее последовательным и могучим защитником! Да ведь так оно и было, и это потрясающее, поразительное признание. В этом вся суть и в этом вся правда о старце Григории Ефимовиче Распутине Новом. Лживость и безосновательность всех претензий к Николаю II в связи с возможностью заключения сепаратного мира с Германией были очевидны.

Дело было не в победах или поражениях русской армии.Претензии Царю были связаны именно с Григорием Распутиным с одной стороны, и именно с прочностью царской самодержавной власти с другой. В тот исторический момент одно от другого не могло быть отделено, одно с другим было неразрывно связано. А потому эти вопросы постоянно увязывали между собой, т. к. старец Григорий вместе с Государыней Императрицей и Государем Императором и были последними защитниками самодержавной России, сокрушить которую являлось основной задачей развязанной мировой войны со стороны международного, надгосударственного, финансово-политического синдиката – той реальной надгосударственной структуры, которая многими авторами, исследующими эту тему, названа просто – мировое правительство. Что же касается Англии, то ее политика служила инструментом проведения этих планов. Одним из политических деятелей-англичан, кто озвучил позицию мировой закулисы перед Государем, и кто активно способствовал формированию мифа о всесильном временщике, как раз и был британский посол Джордж Бьюкенен. Он был далеко не одинок. В частности, оказывается, британский военный министр лорд Китченер «несколько раз в течение весны 1916 года выступал в кабинете министров с предупреждениями относительно темных сил в России, желающих заключить перемирие с Германией, плавно переходящее в сепаратный мир». Военный министр Великобритании возглавил специальную английскую миссию в Россию, которая имела целью «наряду с переговорами о поставках боеприпасов … убедить Царя в разрушительном влиянии Распутина на англо-русские отношения и в настоятельной необходимости назначения истинно патриотического правительства, способного объединить самых авторитетных политических деятелей России». Он отправился в самый разгар русского победоносного наступления.

Но 23 мая (по ст. ст.) 1916 г. английский крейсер «Хэмпшир», на котором находилась английская делегация с Китченером во главе, подорвался на немецкой мине в районе Оркнейских островов. По этому поводу Государь сделал запись в дневнике от 24 мая 1916 г.: «Вечером узнал, что лорд Китченер, вышедший из Англии в Архангельск, погиб с крейсером от мины!» Государь и Государыня, относившиеся к Китченеру с уважением, как и подобает относиться к союзнику, искренне переживали случившееся несчастье. Но совершенно превратно настроение Царя и Царицы было истолковано «общественностью». Как пишет А.И.Спиридович: «Это настроение [Их Величеств, вызванное успехами русских войск] было несколько омрачено известием о гибели ехавшего в Россию английского главнокомандующего Китченера. 25 мая была получена телеграмма, что крейсер, на котором находился Китченер, был потоплен. Государь не скрывал своего огорчения в разговорах после завтрака и обеда. Царица прислала телеграмму, в которой говорила: «как ужасна гибель Китченера». Об этом же она писала в письме к Императору: «какой ужас произошел с Китченером. Сущий кошмар, и какая это утрата для англичан”. Через некоторое время кем-то была пущена несуразная, гнусная сплетня о том, что Китченер погиб потому, что о его нахождении Царица Александра Федоровна предупредила императора Вильгельма. Сплетня пронеслась по всей России. Надо полагать, что ее распространяли немецкие агенты [или английские? – Ю.Р.] для развала тыла, для подрыва престижа монарха. Русские люди подхватили тогда эту сплетню, и многие испытывали удовольствие, обсуждая ее». Однако духовное зрение старца Григория несколько по иному раскрыло для Венценосцев смысл событий вокруг миссии Китченера. Об этом пишет Государыня Императрица Александра Феодоровна в письме Государю от 5 июня 1916 г.: «Аня только что уехала в Териоки повидаться со своей семьей и вернется во вторник днем. Она позабыла тебе сказать, что, по мнению нашего Друга, для нас хорошо, что Китченер погиб, так как позже он мог бы причинить вред России, и что нет беды в том, что вместе с ним погибли его бумаги. Видишь ли, Его всегда страшит Англия, какой она будет по окончании войны, когда начнутся мирные переговоры». По утверждению английского историка Кука, взгляды Китченера и тогдашнего министра финансов Великобритании Ллойд-Джорджа были абсолютно едины в вопросе о Распутине. Самое поразительное то, что следствием гибели Китченера явилось следующее обстоятельство. Сославшись на гибель Китченера, России было отказано в займах и в Англии, и в Америке. Этот отказ не поддается совершенно никакой логике, если не считать объяснения, данного Куком, что Россия, вследствие гибели британского военного министра, осталась без «протокольно заверенной союзнической поддержки для ведения войны». Т.е. не были скреплены подписью какие-то бумаги с какими-то требованиями к России со стороны Англии. Эти бумаги должны были служить для Англии гарантом твердости союзнических намерений России. Значит, кровь русских солдат не являлась порукой для союзников, нужна была бумажка со штампиком. Но дело, конечно, не в этом, а в том, что не удалось нажать на Царя Николая II по вопросу о Распутине и по вопросу об «ответственном министерстве». Эта миссия как раз и была возложена на Китченера. Таким образом, английские «друзья» России весной 1916 г. увязывали вопрос о поставках так необходимого русской армии вооружения и боеприпасов с личностью старца Григория Ефимовича Распутина-Нового. Но не только. Вторым пунктом их настоятельных рекомендаций являлось – назначение «истинно-патриотического правительства».

Это уже не просто диктат Царю, это был прямой шантаж, мол, патроны дадим, но уберите Распутина и его ставленников в правительстве. Однако, никакого отношения к войне вся эта дипломатическая возня не имела, потому что отстранение столь любезного союзникам Вел. князя Николая Николаевича от управления армией и принятие Государем верховного главнокомандования, которое произошло при мощной духовной поддержке старца Григория, при наличие в правительстве его «ставленников», позволило доблестным русским войскам уже весной 1916 г. одержать блестящую победу на юго-западном направлении. В разработке плана всей операции непосредственное участие принимал Верховный Главнокомандующий Государь Император Николай II. Этот успех, несомненно, заложил основу для скорой, полной и окончательной победы над врагом. Итак, изучая вопрос об отношении Англии к Григорию Распутину, при первом приближении, становится ясным, что выпады в его сторону являлись всего лишь прикрытием истинного нежелания союзников помогать России. Каким-то образом следовало объяснить свое изменническое поведение в отношении России и нежелание выполнять союзнические обязательства. А потому, вновь был востребован миф о всесильном временщике, который из квартиры на Гороховой вершит власть в русском государстве вместе с царицей-немкой, стремящейся к сепаратному миру с Германией. Но была и вторая, гораздо более веская причина нелюбви, если не сказать больше – лютой ненависти, не просто к Распутину, а именно к старцу Григорию. Как уже был сказано, по мысли союзников, несмотря на отсутствие помощи с их стороны, Российская Империя должна была продолжать драться, без снарядов, без винтовок и патронов, голыми руками, завалить неприятельские армии телами русских солдат, как угодно, но бойня не должна была прекратиться до тех пор, пока Империи Германская и Австро-Венгерская не будут окончательно сокрушены. Все, что могло помешать этому, подлежало уничтожению, а все препятствия немедленному устранению. Этой же цели была подчинена миссия лорда Китченера. Препятствиями на пути британской дипломатии были, прежде всего, те личности из царского окружения, кто трезво смотрел на вещи, и кто мог обличить подлую, двуликую, предательскую, в полной мере иудину роль Англии. Таковых личностей было не так много. И это, прежде всего, старец Григорий, которого всеми мерами поддерживала Государыня Императрица Александра Федоровна.

К ним следует отнести верную Анну Александровну Вырубову, преданную не только Царице и всей Царской Семье, но и Григорию Ефимовичу и игравшую нередко роль связующего звена между Императрицей Александрой Федоровной и Божьим старцем. Вот та группа людей, которая в обиходе получила название «темные силы», и которых панически боялись тайные враги России. Не мог их устраивать и Русский Царь, поскольку, по мнению русско-английско-французской, интернациональной по существу, «общественности», был подвержен влиянию этих сил, а точнее, действовал с ними заодно. Старец Григорий был костью поперек горла для союзников, т.к. прекрасно видел всю их двуликость и лицемерность, ему были понятны их злохитрые козни, и конечно, он не молчал об этом в разговорах с Царем и Царицей. Еще 26 июля 1914 г., сразу после начала войны, Григорий Ефимович, находясь на больничной койке в Тюмени, в телеграмме Анне Вырубовой задает вопрос: «Тюмень – Петергоф. А. Поезжай телеграфируй все надежна ли Англия». Интересное свидетельство о взглядах Григория Ефимовича на роль Англии и союзников вообще оставил Н.А.Ордовский-Танаевский в своих воспоминаниях. Будучи назначенным Тобольским губернатором, он в апреле1916 г. был приглашен Государыней в Петроград на высочайшую аудиенцию по поводу прославления святителя Иоанна Тобольского (Максимовича). Посетил он в Петрограде и квартиру Григория Ефимовича, где побеседовал с его женой, Прасковьей Федоровной, и дочерями. Мы уже цитировали полностью этот отрывок, но приведем всего одну фразу. Одна из дочерей сказала следующее о своем отце: «Ведь вот пред началом войны, лежа тяжело раненый, начал поправляться в Покровском и вдруг сорвался с постели: «Еду, еду, и не держите, телеграммами ничего не сделаешь!

Надо не воевать с соседями, а в союзе воевать против англичанина и французами. Господи, Господи, что затеяли?! Погубят матушку Россию!»

Спец. операция.

Сделанные нами выводы подводят к пониманию следующего факта. Перечисленные внешние силы, представленные международной финансовой элитой и проводницей их воли – англо-французской дипломатией, были напрямую заинтересованы в скорейшем устранении с политической арены русской жизни старца Григория Ефимовича Распутина-Нового, в котором они видели мощную духовную опору русского Царя Николая II. Старец Григорий, к изумлению искушенных в политических кульбитах политиканов, составлял действительный противовес всем политическим противникам Государя Императора Николая II, как внешним, так и внутренним, включая думскую оппозицию и великокняжескую фронду вместе взятых. Отсюда неизбежен следующий вывод. Григорий Распутин не мог не оказаться в поле зрения английских спецслужб, агенты которых занимались разведывательной деятельностью в Петрограде. Далее мы подходим к рассмотрению версии убийства Григория Распутина-Нового, согласно которой, последний контрольный выстрел в голову Божьего странника и Царского Друга был сделан агентом британской разведки Освальдом Райнером. Доказательства этой версии приведены в книге английского исследователя Эндрю Кука. Основными доводами, приводимыми Куком в пользу этой версии, являются следующие факты. Во-первых, по утверждению Кука, дочери сотрудника британской разведывательной миссии в Петрограда Джона Скейла, «Бетти и Мюриэл, хорошо запомнили рассказы своего отца о [его] причастности к заговору. По словам Бетти, отец признавал, что участвовал в планировании убийства, но не присутствовал при нем. Мюриэл подтвердила, что «он занимался подготовкой устранения старца вместе со своими коллегами. По словам Мюриэл, «они просто не могли сидеть, сложа руки. Но в самом убийстве он не участвовал, хотя, разумеется, был посвящен во все детали. Он очень хорошо знал семью Юсуповых и был частым гостем в их дворцах». Во-вторых, свидетельство Уильяма Комптона, который работал шофером в англо-российском госпитале. Заодно в его обязанности входило обслуживание «многих членов британской колонии в Петрограде». Из его дневниковых записей следует, что с октября по декабрь 1916 года он 8 раз доставлял Джона Скейла и служившего под его началом Освальда Райнера в Юсуповский дворец и обратно. Последняя поездка «пришлась на самую ночь перед убийством». Из пояснений Кука следует, что самого Скейла в Петрограде в тот момент не было. Остается Райнер. В-третьих. Многие годы спустя в семейном кругу Комптон вспоминал, что Распутина прикончил не русский, а англичанин, его земляк и юрист, которого он знал в России.

Э. Куку удалось выяснить, что Освальд Райнер, как раз и был земляком Комптона, поскольку родился и провел детство в местечке Кемпсей в Уорчестершире недалеко от Бирмингема, откуда родом был и Комптон. Кроме того, по всем официальным документам Райнер, действительно, был по образованию и по роду деятельности адвокатом. В-четвертых. Протокол вскрытия, сделанного профессором судебно-медицинской экспертизы Косоротовым, однозначно показал, что смерть наступила от трех пулевых ранений, каждое из которых было смертельным. Однако после первых двух выстрелов, жертва продолжала жить. Смерть наступила от третьего выстрела, входное отверстие которого располагалось посредине лба. Это позволяет утверждать, что третий, контрольный выстрел был сделан по лежачей жертве спереди, в упор, в голову. Согласно протоколу вскрытия профессора Косоротова все три выстрела были сделаны из оружия разного калибра. Уже в 1993 году, используя фотографии, была произведена баллистическая экспертиза входных пулевых отверстий с помощью микроскопа. Проводивший экспертизу доктор Захаров в 2004 году рассказал в интервью программе «Би-Би-Си», что исследование также выявило различие в диаметрах отверстий. Данные баллистической экспертизы позволили придти к выводу, что один из выстрелов был сделан из 6,35-мм «Браунинга», который принадлежал Вел. князю Дмитрию Павловичу. Второй выстрел – из 7,65-мм «Соважа» Пуришкевича. арактер третьего выстрела в голову определил профессор Деррик Паундер, который, комментируя баллистическую экспертизу, отметил: «Входное пулевое отверстие по центру лба представляет собой рваную рану с расходящимися трещинами в местах разрывов. Наличие рваных краев позволяет предположить, что пуля в момент входа увеличилась в диаметре. Собственно входное отверстие равно шести миллиметрам в диаметре, а рваная рана вокруг – от двенадцати до пятнадцати. Такую рану может оставить только большая безоболочечная пуля. Наиболее вероятно использование револьвера «Вэблей» … стрелявшего безоболочечными пулями, тогда как другое оружие заговорщиков (Дмитрия Павловича, Пуришкевича и Юсупова) было рассчитано на пули с оболочкой. Только «Вэблей» с его безоболочечными пулями мог оставить рваную рану вокруг входного отверстия». Эндрю Кук, объясняя выводы ученых, пишет следующее: «В начале Первой мировой войны во всех воюющих армиях, в том числе и в русской, использовались только пули с твердой оболочкой, которая предохраняла свинец от расплющивания при попадании. Использование безоболочечных пуль строго ограничивалось Гаагской конференцией 1899 года и строжайше запрещалось конвенцией 1907 года. Тем не менее, исключительно в британской армии на вооружении офицерского корпуса состояли 0,455-дюймовые (11,56 мм) револьверы системы «Вэблей» под патрон с безоболочечной пулей на том основании, что поражающий эффект данного оружия конвенции не противоречит». В-пятых. Сам Освальд Райнер, который был дружен с Феликсом Юсуповым еще со времен его учебы в Оксфорде, признался своей племяннице Розе Джоунс, что был у Феликса в ночь убийства. Более того, он показывал своим близким пулю, которую он тогда подобрал и сохранил. В-шестых. Как утверждает Кук, был вовлечен в заговор и капитан Стивен Элли, семья которого также имела давние связи с Юсуповыми. Об этом свидетельствует его письмо своему начальнику Скейлу, также участвовавшему в подготовке убийства, но не присутствовавшего в доме Юсупова в роковую ночь, т.к. Скейл в этот момент получил другое задание и действовал на Румынском фронте.

По поводу событий, связанных с убийством Григория Распутина, Элли пишет (7 января 1917 г.): «Здесь [в Петрограде], несмотря на то, что события развивались не совсем по первоначальному плану, наша цель, безусловно, достигнута. Общественная реакция на устранение «темных сил», в общем, благоприятна. К сожалению, возникли некоторые нежелательные вопросы по поводу постороннего участия. Райнер подчищает следы и, без сомнения, сможет к Вашему возвращению доложить результаты. Ваш капитан Стивен Элли». По-видимому, «нежелательные вопросы» означали то, что следствию по горячим следам удалось установить причастность английских спецслужб. По этому поводу британскому послу Бьюкенену даже пришлось дать объяснения Императору Николаю II. Бьюкенен, конечно, уверял Государя в полной непричастности Англии. После всего сказанного выше, стоит ли указывать на то, что это была ложь. Тем более, сэр Бьюкенен скрыл от Государя тот факт, что и сам он был посвящен в планы заговорщиков, если не координировал их деятельность. Это следует хотя бы из показаний сына Арона Симановича, Ивана, который осенью 1916 года прислуживал в игорном «Национальном клубе», где часто проходили собрания, на которых присутствовали Пуришкевич, Вел. князь Дмитрий Павлович, князь Феликс Юсупов и молодые гвардейские офицеры. Предметом их обсуждений был Григорий Распутин. Кроме того, в разговорах помимо Царя и Царицы, часто упоминали английского посла Бьюкенена. Прежде чем был сделан контрольный выстрел, Друг Русских Венценосцев, старец Григорий Ефимович Распутин-Новый был зверски избит. Протокол вскрытия, произведенного профессором Косоротовым в Чесменской богадельне, свидетельствует, что «правый глаз выпал из орбиты и вытек на лицо.

В углу правого глаза порвана кожа. Правое ухо частично оторвано. На лице и на теле жертвы имеются признаки побоев некоторым гибким, но твердым предметом [каучуковой гимнастической гантелей, переданной Владимиром Маклаковым Феликсу Юсупову накануне убийства – Сост.]. Гениталии расплющены тем же предметом». Его не просто били, его еще и резали: «На левом боку зияющая резаная рана, нанесенная острым предметом или шпорой». Эндрю Кук приводит выводы, явившиеся результатом более позднего анализа материалов вскрытия тела Григория Распутина. Исследование проведено в 1993 году группой врачей патологоанатомов под руководством «ведущего российского судебно-медицинского эксперта, доктора наук Владимира Жарова». Суть выводов группы Жарова состоит в следующем: «Механические повреждения (кроме пулевых ранений) в области головы нанесены тяжелыми тупыми предметами. Такие травмы не могут явиться следствием удара тела об опору моста, когда оно было сброшено в воду». Эндрю Кук уточняет: «Комиссия Жарова выявила ранения, не упоминавшиеся в протоколе вскрытия. Такие, как расплющенный и деформированный нос и различные «резаные раны неправильной формы». Одна из таких резаных ран в форме русской буквы «Г», четвертой буквы кириллицы, нанесенная предположительно саблей или ножом, осталась на правой челюсти жертвы. Объяснить это можно, скорее всего, тем, что до того, как Распутин был застрелен, он подвергся зверскому избиению группой лиц, одно из которых было вооружено резиновой гантелей. Жаров и его коллеги определили, что «проникающее ранение» в левом боку могло быть нанесено тесаком или кинжалом».

Итак, Эндрю Кук привел доказательства, вполне убедительные и достаточные, чтобы полностью согласиться с его утверждением: в подготовке физической ликвидации Григория Распутина и непосредственно в его убийстве были замешаны английские спецслужбы. Степень участия была настолько высока, что последний, контрольный выстрел в голову зверски избитого, смертельно раненого пистолетными выстрелами, но еще живого старца Григория Ефимовича Распутина-Нового, был сделан офицером британской разведки Освальдом Райнером.

 

Источник: http://www.pokaianie.ru/guestbook

 

 


МАТРЕНА РАСПУТИНА. ВОСПОМИНАНИЯ

1066-77b135

Матрена Распутина — старшая дочь Григория Распутина — родилась в 1898

году. 5 октября 1917 года вышла замуж за офицера Бориса Соловьева. Вскоре

после революции Матрене   с мужем   удалось выехать из   России. Семья

обосновалась в Паридочерьми на руках, практически без средств.

 

К тому времени относится наее карьеры (довольно удачной) танцовщицы. Позже, уже в Америке, Матрена

освоила   профессию, возможно,   больше   отвечавшую ее   темпераменту —

укротительницы тигров.

Умерла она в Лос-Анджелесе (Калифорния, США) в 1977 году от сердечного

приступа.

 

Свои записки об отце — она назвала их на иностранный лад “Распутин.

Почему?” — Матрена Григорьевна (впрочем, в Америке она была известна как

Мария) писала с 1946 по 1960 год. По неизвестным причинам сама она их не

опубликовала, хотя и стремилась — даже согласилась на их использование

своей американской соседкой по дому престарелых (см. ниже).

 

Я приобрел эту рукопись в 1999 году у ее последней владепочему-то не разрешила мне объявить ее имя. Назову ее госпожой X.

Сама г-жа X. родилась и живет в Парагвае. Ее дед по матери был одним из

тех казаков, которые, бежав из Крыма в 1920 году, решили попытать счастья в

Южной Америке — их тогда целыми сотнями сманивали плодородными землями и

воз     Тетка г-жи X. вышла замуж и уехала в Америку в 1957 году. По каким-то

соображениям она почти не поддерживала связи с родными, так что сообщение о

наследстве от бездетной манеожиданным. Кроме довольно значительной суммы денег она привезла из Америки

деловые бумаги и коробку с рукописью, в которую, разумеется, заглянула, но

не более. По-моему, из-за недостатолком даже не предвклеона не знает.

Осенью 1998 года г-же X. показали изданные мною книги “Романовы.

Императорский дом в изгнании” и “Мемуары” кня”Тогда я и решила, что, может, вы захотите издать записи его дочери”, —

объясняла мне позже г-жа X.

Полгода ушло у нас на переговоры (ведь все только по почте, никаких

факсов у нее нет), еще несколько месяцев рукопись морем добиралась до

Москвы…

Что же представляют собой записки Матрены Распутиной?

Это, если попытаться определить одной фразой, —  считает Григория Распутина виновником едва ли не всех бед, обрушившихся

на Россию.

И тут надо сказать, что, приобретая вслепую записки доче(на мое предварительное знакомство с рукопидействовал с некоторым опасеРаспутиной варивойсказать о книге, вышедшей по-английски в США в 1977 году под двумя фамилиями

— Пэт Бархэм и Марии Расзаказал ее перевод, но издавать не стал — в ней доля участия дочери

Рассовершенно потонули в клюкве и патоке. Однако пекоторые перед вами, бесспорна.)

На сей раз меня ждал приятный сюрприз. Теперь он ждет вас. Три тетради,

исписанные почерком не слишком усердной ученицы, оказались весьма занятным

чтением. Чтением увлекательным и познавательным как широкому читателю, так и

узкому специалисту.

Книга построена как толкование жизни отца — от рождеПокровском до смерти в водах Невы в Петрограде. И именно в неожиданном (но

всегда абсолютно логичном психологически) толковании поступков Григория

Распутина заключается прелесть записок Матрены. При этом естественотвечая на вопрос “почему?”, Матрена   передает   масускользавших от других, как она пишет, “вос-поминателей″.

Какая связь между смертями братьев — Михаила и Григослучившимися с почти сорокалетним разАнной Вырубовой; между тягой великого князя Николая Николаевича к охоте и

вступлением России в войну в 14-м году; между религиозноссамом Распутине и т.д.? Матрена Распути     Насколько точно ее знание? Ровно настолько, чтобы то, о чем она

говорит, “было вполне возможным”. Прелесть запитом, что каждый читающий сам сможет, если захочет, определить дистанцию от

возможного до действительного. Кстати, Матрена Распутина намекает на это —

вот, дескать и Жевахов об этом говорит, и Коковцов, только они так и не

поняли, о чем говорили…

Чтению абсолютно   не мешает не всегда точное следование автором

хронологии — сохранена лишь временная канва, а некоторые события “положены

не на свое место”. “Почему?” побеждает в борьбе с “когда?”.

Степень внутренней вовлеченности Матрены в описываевидна и из того, как она отражает бытовые подробности. Они для нее — далеко

не главное, но она из того времени и никак не может ими пренебречь. Так

милые детали будто проступают сквозь первый план.

Особое дело — тон записок. Никакого придыхания, сантистолько, сколько положено, чтобы они не разМатрена обожает своего отца. Но обожает, так сказать, достойно, оставляя за

другими право   на нелюбовь к нему (не любите, но хоть поймите, не

отмахивайтесь). И право, отмахнуться трудно. Временами на страницы записок

просто-таки врывается темперамент, явно унаследованный дочерью от отца.

Наверное, именно темперамент вынуждал Матрену Рассамых напряженных местах правилами орфографии (разумеется, старой), не

говоря уже о пунктуадописывая слова или сокращая их самым причудливым образом.

Собственно, работа издателя и свелась к расшифровке неочень незначительной правке стиля (исключипродвижения   к   концу   русский   язык Матрены   становился   все   более

американизированным), сверке цитат и приведению их к виду, в каком они

воспроиз     Для облегчения чтения я разбил текст на главы и подглав-ки и дал им

названия. Приложения также добавлены мною.

И, наконец, я завершаю это затянувшееся объяснение с читателем краткой

справкой “Кто есть кто в воспоминаниях М.Г. Распутиной″. Даю только имена и

род занятий (во время описываемых событий) основных упоминаемых ею персон.

 

ЧИТАТЬ МАТРЕНА РАСПУТИНА. ВОСПОМИНАНИЯ “РАСПУТИН. ПОЧЕМУ” (pdf) Matrena Rasputina_Rasputin

 


Воспоминания о кончине Царской семьи.Пьер Жильяр о Венценосной Семье

Царская Семья

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Книга Пьера Жильяра “Император Николай II и его семья” была издана в 1921 году и охватывает довоенные годы, период Первой мировой войны, две революции, ссылку Царской семьи и ее расстрел.
В день памяти о трагической смерти Царской семьи предлагаем вам главу “Кончина Царской семьи в ночь с 16 на 17 июля 1918 года”, а также некоторые исторические документы, связанные с этим событием.

П. Жильяр. Император Николай II и его семья

Глава XXI

Екатеринбург. — Кончина Царской семьи в ночь с 16 на 17 июля 1918 г.

По приезде в Тюмень, 22 мая, мы были немедленно отправлены под сильным караулом к специальному поезду, который должен был нас отвезти в Екатеринбург. Когда я собирался войти в поезд вместе со своим воспитанником, я был отделен от него и посажен в вагон четвертого класса, охраняемый, как и все прочие, часовыми. Мы прибыли в Екатеринбург ночью, и поезд остановился в некотором расстоянии от вокзала.

Утром, около девяти часов, несколько извозчиков стали вдоль нашего поезда, и я увидел каких-то четырех человек, направлявшихся к вагону детей.

Прошло несколько минут, после чего приставленный к Алексею Николаевичу матрос Нагорный прошел мимо моего окна, неся маленького больного на руках; за ним шли Великие Княжны, нагруженные чемоданами и мелкими вещами. Я захотел выйти, но часовой грубо оттолкнул меня в вагон.

Я вернулся к окну. Татьяна Николаевна шла последней, неся свою собачку, и с большим трудом тащила тяжелый коричневый чемодан. Шел дождь, и я видел, как она при каждом шаге вязла в грязи. Нагорный хотел прийти ей на помощь — его с силой оттолкнул один из комиссаров… Несколько мгновений спустя, извозчики отъехали, увозя детей по направлению к городу.

Как мало я подозревал, что мне не суждено было снова увидеть детей, при которых я провел столько лет. Я был убежден, что за нами приедут, и что мы снова скоро соединимся с ними.

Однако часы проходили. Наш поезд возвратили на вокзал, затем я видел, как проходили генерал Татищев, графиня Гендрикова и г-жа Шнейдер, которых уводили. Немного спустя пришла очередь камер-лакея Государыни Волкова” старшего повара Харитонова, лакея Труппа и маленького четырнадцатилетнего кухонного мальчика Леонида Седнева.

Кроме Волкова, которому удалось позднее убежать, и маленького Седнева, которого пощадили, ни одному из тех, кто был уведен в этот день, не было суждено уйти живым из рук большевиков.

Мы все ждали. Что же, однако, происходило? Почему не приходили и за нами? Мы предавались уже всякого рода предположениям, когда около 5 часов в наш вагон вошел комиссар Родионов, приезжавший за нами в Тобольск, и объявил нам, что “в нас больше не нуждаются” и что “мы свободны”.

Свободны! Как? Нас разлучили с ними? Тогда все кончено?! Возбуждение, которое нас поддерживало до тех пор, сменилось глубоким отчаянием. Что делать? Что предпринять? Мы были подавлены…

Я и сейчас не могу понять, чем руководствовались большевистские комиссары при выборе, который спас нашу жизнь. Зачем было, например, заключать в тюрьму графиню Гендрикову и в то же время оставлять на свободе баронессу Буксгевден, такую же фрейлину Государыни? Почему их, а не нас? Произошла ли путаница в именах и должностях? Неизвестно.

На следующий и в течение еще нескольких дней я ходил со своим коллегой к английскому [ 1 ] и шведскому консулам — французский консул был в отсутствии. Надо было во что бы то ни стало попытаться что-нибудь сделать, чтобы прийти на помощь заключенным. Оба консула нас успокоили, говоря, что уже были предприняты шаги, и что они не верят в непосредственную опасность.

Я прошел мимо дома Ипатьева, окна которого были видны из-за окружавшего его дощатого забора. Я еще не потерял всякой надежды в него вернуться, так как доктор Деревенько, которому было дозволено навещать Алексея Николаевича, слышал, как доктор Боткин, от имени Государя, просил начальника стражи, комиссара Авдеева, чтобы мне было разрешено к ним вернуться. Авдеев ответил, что он запросит Москву. Пока мы все, с моими сотоварищами, временно разместились, кроме доктора Деревенько, который взял квартиру в городе, — в привезшем нас вагоне четвертого класса. Нам пришлось остаться в нем больше месяца.

26-го мы получили приказание немедленно покинуть пределы Пермской губернии (в которой находится Екатеринбург) и вернуться в Тобольск. Нам нарочно дали на всех один документ, чтобы принудить нас держаться вместе, для облегчения надзора над нами. Но поезда уже не ходили, противобольшевистское движение русских добровольцев и чехов [ 2 ] быстро распространялось, и железнодорожная линия была предоставлена исключительно для воинских эшелонов, которые спешно направлялись на Тюмень. Это была новая отсрочка.

В то время, как я однажды, вместе с доктором Деревенько и мистером Гиббсом, проходил мимо дома Ипатьева, мы заметили двух стоявших там извозчиков, окруженных многочисленными красногвардейцами. Каково же было наше волнение, когда мы узнали на первом из них лакея Великих Княжен Седнева, сидевшего между двумя стражами. Нагорный подходил ко второму извозчику. Он ступил на подножку, опираясь на крыло пролетки, и, подняв голову, заметил нас трех, стоявших неподвижно в нескольких шагах от него. Он пристально посмотрел на нас в продолжение нескольких секунд и затем, не сделав ни малейшего движения, которое могло бы нас выдать, в свою очередь сел в пролетку. Пролетки отъехали, и мы видели, что они направились по дороге в тюрьму.

Эти два милых малых были, немного спустя, расстреляны: все их преступление состояло в том, что они не могли скрыть своего возмущения, когда увидели, как большевики забирают себе золотую цепочку, на которой висели у кровати больного Алексея Николаевича его образки.

Прошло еще несколько дней, после чего я узнал через доктора Деревенько, что просьба доктора Боткина относительно меня отклонена.

3-го июня наш вагон прицепили к одному из многочисленных поездов с голодающими, приезжавшими из России искать себе продовольствия в Сибири, и мы были направлены на Тюмень, куда прибыли, после многих мытарств, 15-го числа. Несколько часов спустя, я был арестован большевистским штабом, куда был принужден отправиться, чтобы раздобыть необходимые мне и моим сотоварищам пропуски. Лишь благодаря счастливому стечению обстоятельств, я был вечером отпущен и смог вернуться в вагон, где они меня ожидали. Мы пережили затем несколько невыразимо жутких дней во власти случайностей, которые могли обнаружить наше присутствие. Нас спасло, вероятно, то, что нам удалось пройти незаметно, затерявшись в толпе беженцев, переполнявших тюменский вокзал.

20 июля белые (так называли противобольшевистские войска) завладели Тюменью и освободили нас от этих извергов, жертвой которых мы чуть было не сделались. Несколько дней спустя, газеты воспроизвели расклеенную по улицам Екатеринбурга прокламацию с извещением, “что смертный приговор против бывшего царя Николая Романова приведен в исполнение в ночь с 16 на 17 июля и что Императрица и дети увезены и находятся в верном месте”.

Наконец 25 июля пал в свою очередь Екатеринбург. Лишь только сообщение было восстановлено, что потребовало очень долгого времени, так как полотно железной дороги сильно пострадало, мы с мистером Гиббсом бросились на поиски Царской семьи и наших сотоварищей, оставшихся в Екатеринбурге.

Через день после моего приезда я в первый раз проник в дом Ипатова. Я обошел комнаты верхнего этажа, служившие им тюрьмой; они были в неописуемом беспорядке. Видно было, что были приняты все меры, чтобы уничтожить всякий след живших в них. Кучи золы были выгребены из печей. В них находилось множество мелких полусгоревших вещей, как то зубные щетки, головные шпильки, пуговицы и т. п., среди которых я нашел ручку головной щетки с заметными еще на побуревшей слоновой кости инициалами Государыни: “А.Ф.” Если правда, что узников вывезли, то их, стало быть, увезли в чем они были, не дав им даже возможности захватить никаких самых необходимых туалетных принадлежностей.

Я заметил затем на стене у одного из окон комнаты Их Величеств любимый знак Государыни “свастику” [ 3 ], который она приказывала всюду изображать на счастье. Она нарисовала его также карандашом на обоях на высоте кровати, которую занимала, вероятно, она и Алексей Николаевич. Но сколько я ни искал, мне не удалось обнаружить ни малейшего указания, по которому мы могли бы узнать об их участи.

Я спустился затем в нижний этаж, большая часть которого была полуподвальная. С величайшим волнением проник я в комнату, которая, быть может, — я еще имел сомнения — была местом их кончины. Вид этой комнаты был мрачнее всего, что можно изобразить. Свет проникал в нее только через одно, снабженное решеткой, окно на высоте человеческого роста. Стены и пол носили на себе многочисленные следы пуль и штыковых ударов. С первого же взгляда было понятно, что там было совершено гнусное преступление и убито несколько человек. Но кто? Сколько?

Я приходил к мысли, что Государь погиб, и, раз это было так, я не мог допустить, чтобы Государыня его пережила. Я видел, как в Тобольске она бросилась туда, где опасность казалась ей самой сильной, когда комиссар Яковлев явился, чтобы увезти Государя; я видел, как после многочасовых терзаний, в течение которых ее чувства жены и матери отчаянно боролись между собой, она в смертельной тревоге покинула своего больного ребенка, чтобы последовать за мужем, жизни которого грозила, как ей казалось, опасность. Да, это было возможно, они, быть может, погибли оба, став жертвой этих животных. Но дети? Тоже перебиты?! Я не мог этому поверить. Все мое существо возмущалось при этой мысли. И однако все доказывало, что жертвы были многочисленны. Тогда, что же?..

В следующие дни я продолжал свои изыскания в Екатеринбурге, в окрестностях, в монастыре, везде, где я мог надеяться получить какое бы то ни было указание. В повидался с отцом Строевым, который последним совершал богослужение в Ипатьевском доме в воскресенье, 14-го, то есть за два дня со страшной ночи. У него, увы, также оставалось очень мало надежды.

Предварительное следствие подвигалось очень медленно. Оно началось при чрезвычайно трудных обстоятельствах, так как между 17 и 25 июля большевистские комиссары имели время уничтожить почти все следы своего преступления. Тотчас же после взятия Екатеринбурга белыми военные власти распорядились поставить стражу вокруг дома Ипатьева, и было приступлено к дознанию, но нити были так искусно запутаны, что разобраться в них становилось очень трудно.

Самым важным показанием было показание нескольких крестьян из села Коптяки, расположенного в 20 верстах к северо-западу от Екатеринбурга. Они пришли заявить, что в ночь с 16 на 17 июля большевики заняли одну из полян в соседнем лесу, и оставались там несколько дней. Они принесли предметы, найденные ими около заброшенной шахты, неподалеку от которой были заметны следы большого костра. Несколько офицеров отправились на указанную лесную поляну и обнаружили еще другие вещи, которые, как и первые, были признаны принадлежавшими Царской семье.

Следствие было поручено члену Екатеринбургского окружного суда Ивану Александровичу Сергееву. Оно протекало нормально, но трудности были значительны. Сергеев все больше и больше склонялся в мысли о гибели всех членов семьи. Но тел обнаружить не удавалось и показания известного числа свидетелей поддерживали предположение о перевозке Государыни и детей. Эти показания, — как было установлено впоследствии, — исходили от агентов большевиков, оставленных ими нарочно в Екатеринбурге, чтобы запутать расследование. Их цель была отчасти достигнута, так как Сергеев потерял драгоценное время и долго не замечал, что идет по ложному пути.

Проходили целые недели, не принося с собой новых данных. Я решился тогда возвратиться в Тюмень вследствие крайней дороговизны жизни в Екатеринбурге. Перед отъездом я получил, однако, обещание от Сергеева, что он меня вызовет, если в ходе предварительного следствия произойдет сколько-нибудь важное обстоятельство.

В конце января 1919 года я получил телеграмму от генерала Жанена, которого знал в Могилеве в бытность его начальником французской военной миссии при Ставке. Он приглашал меня приехать к нему в Омск. Несколько дней спустя, я покинул Тюмень и 13 февраля приехал во французскую военную миссию при Омском правительстве [ 4 ] .

Отдавая себе отчет в исторической важности следствия, производившегося об исчезновении Царской семьи, и желая знать его результаты, адмирал Колчак поручил в январе генералу Дитерихсу привезти ему в Екатеринбург следственное производство, а также все найденные вещи. 5 февраля он вызвал следователя по особо важным делам Николая Алексеевича Соколова и предложил ему ознакомиться с расследованием. Два дня спустя, министр юстиции Старынкевич поручил ему продолжать дело, начатое Сергеевым.

Тут я познакомился с г. Соколовым. С первого нашего свидания я понял, что убеждение его составлено, и у него не остается никакой надежды. Что касается меня, то я еще не мог поверить такому ужасу.

— “Но дети, дети!” — кричал я ему.

— “Дети разделили судьбу родителей. У меня по этому поводу нет и тени сомнения”.

— “Но тела?”

— “Надо искать на поляне — там мы найдем ключ от этой тайны, так как большевики провели там три дня и три ночи не для того, чтобы просто сжечь кое-какую одежду”.

Увы, заключения следователя не замедлили найти себе подтверждение в показании одного из главных убийц — Павла Медведева, которого незадолго перед тем взяли в плен в Перми. Ввиду того, что Соколов был в Омске, его допрашивал 25 февраля в Екатеринбурге Сергеев. Он признал совершенно точно, что Государь, Государыня и пять детей, доктор Боткин и трое прислуг были убиты в подвальном этаже дома Ипатьева в течение ночи с 16 на 17 июля. Но он не мог или не хотел дать никаких указаний относительно того, что сделали с телами после убийства.

Я в продолжение нескольких дней работал с Соколовым; затем он уехал в Екатеринбург, чтобы продолжать на месте следствие, начатое Сергеевым.

В апреле к нему присоединился и стал ему помогать генерал Дитерихс, вернувшийся из Владивостока, куда его посылал со специальным поручением адмирал Колчак. С этого времени следствие стало быстро подвигаться вперед. Были допрошены сотни людей, и лишь только сошел снег, на поляне, где крестьяне села Коптяки нашли вещи, принадлежавшие Царской семье, были предприняты обширные работы. Колодезь шахты был расчищен и осмотрен до дна. Пепел и земля с части поляны были просеяны сквозь сито и вся окружающая местность тщательно осмотрена. Удалось установить местоположение двух больших костров и неясные следы третьего… Эти систематические изыскания не замедлили привести к открытиям чрезвычайной важности.

Посвятив себя целиком предпринятому делу и проявляя неутомимое терпение и самоотвержение, Соколов в несколько месяцев восстановил с замечательной стройностью все обстоятельства преступления.

 

Глава XXII

Обстоятельства преступления, установленные следствием

На последующих страницах я изложу обстоятельства убийства Царской семьи в том виде, в каком они вытекают из показаний свидетелей и данных следствия. Из шести объемистых томов рукописного материала, в которых заключается следствие, я извлек существенные обстоятельства этой драмы, по поводу которой, увы, не остается никаких сомнений. Впечатление, испытываемое при чтении этих документов, походит на отвратительный кошмар, но я не считаю себя вправе смягчать его ужаса.

Около половины апреля 1918 года председатель московского центрального исполнительного комитета Янкель Свердлов, уступая давлению Германии [ 5 ], послал в Тобольск комиссара Яковлева, чтобы перевезти Царскую семью. Этот последний получил приказание доставить ее в Москву или в Петроград. Он встретил, однако, при исполнении своего поручения противодействие, которое пытался преодолеть, как это установлено следствием. Это противодействие было организовано уральским областным правительством, местом пребывания которого был Екатеринбург. Это правительство, без ведома Яковлева, приготовило западню, при помощи которой оно хотело завладеть особой Государя при его проезде. Но представляется установленным, что этот проект получил тайное одобрение Москвы. В самом деле, более, чем правдоподобно, что Свердлов сыграл двойную игру и что, притворно подчиняясь в Москве настояниям барона Мирбаха, он вошел с екатеринбургскими комиссарами в соглашение не выпускать Царя из своих рук. Как бы то ни было, водворение Государя в Екатеринбурге было неожиданно. Купец Ипатьев был в два дня выселен из своего дома, и было предпринято возведение прочной дощатой ограды, доходившей до верха окон второго этажа.

Туда были привезены 30 апреля Государь, Государыня, Великая Княжна Мария Николаевна, доктор Боткин и сопровождавшие их трое прислуг: горничная Государыни Анна Демидова, Камердинер Государя Чемадуров и лакей Великих Княжен Седнев.

Вначале стража состояла из солдат, которых брали случайно и которые часто менялись. Позднее в ее состав вошли исключительно рабочие завода Сысерти и фабрики братьев Злоказовых. Во главе ее стоял комиссар Авдеев, комендант “дома особого назначения” — так именовался дом Ипатьева.

Условия жизни узников были гораздо тяжелее, нежели в Тобольске. Авдеев был закоренелый пьяница, дававший волю своим грубым наклонностям; он ежедневно изощрялся, вместе со своими подчиненными, в измышлении новых унижений для заключенных. Приходилось мириться с лишениями, переносить издевательства и подчиняться требованиям и капризам этих грубых и низких тварей.

Цесаревич и его три сестры были немедленно после их приезда в Екатеринбург, 23 мая, привезены в дом Ипатьева, где их ждали родители. После мучительной разлуки это воссоединение было громадной радостью, несмотря на тягостность положения в настоящем и грозную неизвестность в будущем.

Несколько часов спустя, туда же был доставлен старый повар Харитонов, лакей Трупп и маленький поваренок Леонид Седнев. Генерал Татищев, графиня Гендрикова, г-жа Шнейдер и камер-лакей Государыни Волков были прямо отправлены в тюрьму.

Чемадуров, заболевший 24-го, был переведен в тюремную больницу; его там забыли и, благодаря этому, он чудом избег смерти. Через несколько дней увезли, в свою очередь, Нагорного и Седнева.

Число тех немногих людей, которых оставили при заключенных, быстро уменьшалось. По счастью, при них оставался доктор Боткин, преданность которого была изумительна, и несколько слуг испытанной верности: Анна Демидова, Харитонов, Трупп и маленький Леонид Седнев. В эти мучительные дни присутствие доктора Боткина послужило большой поддержкой для узников; он окружил их своей заботой, служил посредником между ними и комиссарами и приложил все усилия, чтобы защитить их от грубости стражи.

Государь, Государыня и Цесаревич занимали комнату, выходившую углом на площадь и на Вознесенский переулок, четыре Великих Княжны — соседнюю комнату, дверь в которую была снята; первые ночи они провели, не имея кроватей, на полу. Доктор Боткин спал в гостиной, а горничная Государыни в комнате, находившейся на углу Вознесенского переулка и сада. Что касается прочих узников, то они были помещены в кухне и смежной с нею зале.

Состояние здоровья Алексея Николаевича ухудшалось вследствие утомления от путешествия; он лежал большую часть дня и, когда выходили на прогулку, его носил до сада Государь.

Семья и прислуга завтракала и обедала вместе с комиссарами, поместившимися в том же этаже. Царская семья жила, таким образом, в постоянном общении с этими грубыми людьми, которые чаще всего бывали пьяны.

Дом был обнесен двойной дощатой оградой; он сделался настоящей крепостью-тюрьмой. Внутри и снаружи были посты часовых, в самом здании и в саду стояли пулеметы. Комната комиссара, первая при входе, была занята комиссаром Авдеевым, его помощником Мошкиным и несколькими рабочими. Остальная стража жила в подвальном этаже, но солдаты часто подымались наверх и проникали, когда заблагорассудится, в комнаты, где жила Царская семья.

Однако вера очень сильно поддерживала мужество заключенных. Они сохранили в себе ту чудесную веру, которая уже в Тобольске вызывала удивление окружающих и давала им столько сил и столько ясности в страданиях. Они уже почти порвали с здешним миром. Государыня и Великие Княжны часто пели церковные молитвы, которые против воли смущали их караул.

Во всяком случае стражи понемногу смягчились в общении с заключенными. Они были удивлены их простотой, их привлекала к себе их кротость, их покорила полная достоинства душевная ясность, и они вскоре почувствовали превосходство тех, которых думали держать в своей власти. Даже сам пьяница Авдеев оказался обезоруженным таким величием духа; он почувствовал свою низость. Глубокое сострадание сменило у этих людей первоначальную жестокость.

Екатеринбургские советские власти состояли:

а) из “уральского областного совета”, в котором было тридцать, приблизительно, членов под председательством комиссара Белобородова;

б) из “президиума”, представлявшего из себя своего рода исполнительный комитет из нескольких членов: Белобородова, Голощекина, Сыромолотова, Сафарова, Войкова и т. д.;

в) из “чрезвычайки” (народное наименование чрезвычайной комиссии для борьбы с контрреволюцией и спекуляцией), центр которой находился в Москве и имел сеть отделов по всей России. Чрезвычайка представляет из себя мощную организацию, которая является основой советского строя. Каждый отдел получает приказания непосредственно из Москвы и приводит их в исполнение собственными средствами. Всякая сколько-нибудь важная чрезвычайка имеет в своем распоряжении отряд, состоявший из отпетых людей — всего чаще австро-германских пленных, латышей, китайцев и т. д., которые в действительности — лишь щедро оплачиваемые палачи.

В Екатеринбурге чрезвычайка пользовалась всемогуществом. Ее наиболее влиятельными членами были комиссары Юровский, Голощекин и т. д.

Авдеев состоял под непосредственным контролем прочих комиссаров, членов “президиума” и “чрезвычайки”. Они не замедлили дать себе отчет в перемене, которая произошла в настроении стражи по отношению к заключенным, и постановили принять решительные меры. В Москве тоже беспокоились, как это доказывает следующая телеграмма, посланная Белобородовым из Екатеринбурга Свердлову и Голощекину, находившемуся тогда в Москве: “Сыромолотов только что выехал в Москву, чтобы устроить дело согласно указаниям центра. Опасения неосновательны. Напрасно беспокоитесь. Авдеев устранен. Мошкин арестован. Авдеев заменен Юровским. Внутренняя стража переменена, ее заменили другие ”.

Это телеграмма от 4 июля.

В этот день, действительно, Авдеев и его помощник Мошкин были арестованы и заменены комиссаром Юровским, евреем, и его помощником Никулиным. Стража, состоявшая, как было сказано, исключительно из русских рабочих, была перемещена в один из соседних домов, в дом Попова.

Юровский привез с собой 10 человек, которые почти все были австро-германскими пленными и “выбраны” из числа палачей “чрезвычайки”. Начиная с этого дня, они заняли внутренние посты;

наружные посты продолжали выставляться русской стражей.

“Дом особого назначения” сделался отделением чрезвычайки, и жизнь заключенных превратилась в сплошное мученичество.

В это время убийство Царской семьи уже было решено в Москве: это доказывает вышеприведенная телеграмма. Сыромолотов уехал в Москву, “чтобы организовать дело согласно указаниям центра”… Он вернулся с Голощекиным и привез инструкции и директивы Свердлова. Юровский, тем временем, принимал свои меры. Он несколько дней подряд выезжал верхом и разъезжал по окрестностям в поисках места, удобного для его намерений, где он мог бы предать уничтожению тела своих жертв. И этот же человек, цинизм которого превосходил все, что можно вообразить, являлся потом навещать Цесаревича в его постели.

Прошло несколько дней; Голощекин и Сыромолотов вернулись, все было готово.

В воскресенье 14 июля Юровский приказал позвать священника, отца Строева, и разрешил совершить богослужение. Узники — уже приговоренные к смерти, и им нельзя отказать в помощи религии.

На следующий день он приказал увести маленького Леонида Седнева в дом Попова, где находилась русская стража.

16-го, около 7 часов утра, он приказал Павлу Медведеву, которому всецело доверял, и который стоял во главе русских рабочих, принести ему двенадцать револьверов системы “Наган”, которые имелись у русской стражи. Когда это приказание было исполнено, он объявил ему, что вся Царская семья будет казнена в ту же ночь, и поручил сообщить об этом русской страже. Медведев сделал это около 10 часов.

Немного спустя, Юровский проник в комнаты, занимаемые членами Царской семьи, разбудил их и всех, живших с ними, и сказал им приготовиться следовать за ним. Предлогом он выставил то, что должен их увезти, потому что в городе мятежи и что пока они будут в большей безопасности в нижнем этаже.

Все в скором времени готовы и, забрав с собой несколько мелких вещей и подушки, спускаются по внутренней лестнице, ведущей во двор, через который входят в комнаты нижнего этажа. Юровский идет впереди с Никулиным, за ними следует Государь с Алексеем Николаевичем на руках, Государыня, Великие Княжны, д-р Боткин, Анна Демидова, Харитонов и Трупп.

Узники остановились в комнате, указанной им Юровским. Они были уверены, что пошли за экипажами или автомобилями, которые должны их увезти, и, ввиду того, что ожидание продолжалось долго, потребовали стульев. Их принесли три. Цесаревич, который не мог стоять из-за своей больной ноги, сел посреди комнаты. Царь сел слева от него, д-р Боткин стоял справа, немного позади. Государыня села у стены (справа от двери, через которую они вошли), неподалеку от окна. На ее стул, так же как и на стул Цесаревича, положили подушку. Сзади нее находилась одна из ее дочерей, вероятно Татьяна. В углу комнаты, с той же стороны, стояла Анна Демидова, у которой оставались в руках две подушки. Три остальные Великие Княжны прислонились к стене в глубине комнаты; по правую руку от них, в углу, находились Харитонов и старый Трупп.

Ожидание продолжается. Внезапно в комнату возвращается Юровский с семью австро-германцами и двумя своими друзьями, комиссарами Ермаковым и Вагановым, заправскими палачами чрезвычайки. С ними находится Медведев. Юровский подходит и говорит Государю: “Ваши хотели вас спасти, но это им не удалось, и мы вынуждены вас казнить”. Он тотчас поднимает револьвер и стреляет в упор в Государя, который падает, как сноп. Это сигнал к залпу. Каждый из убийц выбрал свою жертву. Юровский взял на себя Государя и Цесаревича. Для большинства заключенных смерть наступила почти немедленно, однако Алексей Николаевич слабо застонал. Юровский прикончил его выстрелом из револьвера. Анастасия Николаевна была только ранена и при приближении убийц стала кричать; она падает под ударами штыков. Анна Демидова тоже уцелела, благодаря подушкам, за которыми пряталась. Она бросается из стороны в сторону и, наконец, в свою очередь падает под ударами убийц.

Показания свидетелей позволили следствию восстановить во всех подробностях ужасающую сцену избиения. Этими свидетелями являются один из убийц — Павел Медведев [ 6 ], Анатолий Якимов, присутствующий несомненно при убийстве, хотя он это отрицает, и Филипп Проскуряков, рассказавший о преступлении со слов других зрителей. Они все трое входили в состав стражи дома Ипатьева.

Когда все было кончено, комиссары сняли с жертв их драгоценности, и тела были перенесены на простынях при помощи оглобель от саней до грузового автомобиля, ожидавшего у ворот двора между двумя дощатыми оградами.

Приходилось торопиться до восхода солнца. Автомобиль с телами проехал через еще спавший город и направился к лесу. Комиссар Ваганов ехал впереди верхом, так как надо было избегать встреч. Когда уже стали приближаться к лесной полянке, на которую направлялись, он увидел ехавшую ему навстречу крестьянскую телегу. Это была баба из села Коптяки, выехавшая ночью со своим сыном и невесткой для продажи в городе своей рыбы. Он немедленно приказал им повернуть обратно и вернуться домой. Для большей верности, сопровождая их верхом, он ехал рядом с телегой и запретил им, под страхом смерти, оборачиваться и смотреть назад. Все же крестьянка успела мельком увидеть большую темную массу, двигавшуюся позади всадника. Вернувшись в деревню, она рассказала о том, что видела. Под влиянием любопытства, крестьяне отправились на разведку и натолкнулись на цепь часовых, расставленных в лесу.

Между тем после больших затруднений, так как дорога была очень плоха, грузовик доехал до лесной поляны. Трупы были сложены на землю и частью раздеты. Тут комиссары обнаружили большое количество драгоценностей, которые Великие Княжны носили спрятанными под своей одеждой. Они тотчас ими завладели, но в спешке уронили несколько вещей на землю, где их затоптали. Трупы были затем разрезаны на части и положены на большие костры. Для усиления огня в них подлили бензина. Части, наименее поддающиеся огню, были уничтожены при помощи серной кислоты. В течение трех дней и трех ночей убийцы делали свою разрушительную работу под руководством Юровского и двух его друзей — Ермакова и Ваганова. Из города на поляну было привезено 175 килограммов серной кислоты и более 300 литров бензина.

Наконец 20 июля все было кончено. Убийцы уничтожили следы костров, и пепел был сброшен в отверстие шахты или разбросан вблизи опушки, дабы ничто не обнаружило того, что произошло.

Зачем эти люди так старались замести всякий след содеянного ими? Зачем они прячутся, как преступники, раз они утверждают, что творят дело правосудия, и от кого они прячутся?

Нам это объясняет в своем показании Павел Медведев. После преступления Юровский подошел к нему и сказал: “Оставь на месте наружные посты, а то как бы народ не взбунтовался”. И в следующие дни часовые продолжали охранять пустой дом, как будто ничего не произошло, как будто за оградой все еще находились узники.

Тот, кого надо было обмануть, кто не должен был знать — был русский народ.

Это доказывается другим обстоятельством — уводом из предосторожности 4 июля Авдеева и удалением русской стражи. Комиссары уже не доверяли тем рабочим заводов Сысерти и фабрики братьев Злоказовых, которые, однако, были их сторонниками и явились добровольно записаться в стражу, чтобы “сторожить Николая Кровавого”. Дело в том, что они знали, что одни иностранцы и наемные палачи согласятся выполнить гнусное дело, которое им предложили сделать. Этими палачами были — еврей Юровский, русские каторжане Медведев, Никулин, Ермаков и Ваганов и семь немцев и австрияков.

Да, они прячутся именно от русского народа, эти люди, выдающие себя за его представителей! Его они боятся; его мести они опасаются.

Наконец, 20 июля, они решились говорить и объявить народу в расклеенной на улицах Екатеринбурга прокламации о кончине Царя. Пять дней спустя, пермские газеты опубликовали следующее извещение:

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

президиума Уральского областного совета рабочих,

крестьянских и красноармейских депутатов:

 

Ввиду того что чехо-словацкие банды угрожают столице красного Урала, Екатеринбургу; ввиду того, что коронованный палач может избежать суда народа (только что обнаружен заговор белогвардейцев, имевший целью похищение всей семьи Романовых), президиум областного комитета, во исполнение воли народа, постановил: расстрелять бывшего Царя Николая Романова, виновного перед народом в бесчисленных кровавых преступлениях.

Постановление президиума областного совета приведено в исполнение в ночь с 16 на 17 июля.

Семья Романовых перевезена из Екатеринбурга в другое более верное место.

Президиум областного совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов Урала.

 

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

президиума всероссийского центрального исполнительного

комитета от 18 июля 1918 г.
Центральный комитет рабочих, крестьянских, красноармейских и казачьих депутатов в лице своего председателя одобряет постановление президиума Уральского комитета.

Председатель центрального исполнительного комитета: Я. СВЕРДЛОВ.

В этом документе объявляется о смертном приговоре, вынесенном якобы Екатеринбургским “президиумом” против Царя Николая II. — Ложь! Преступление, мы это знаем, было решено в Москве Свердловым и его указания были привезены Юровским, Голощекиным и Сыромолотовым.

Свердлов был головою, Юровский — рукою. Оба они были евреи.

Государь не был ни осужден, ни даже судим — да и кто бы мог его судить? Он был злодейски убит. Что же тогда сказать о Государыне, детях, докторе Боткине и трех слугах, погибших вместе с ними? Но что до того убийцам: они уверены в своей безнаказанности: пули умертвили, пламя истребило, земля прикрыла то, чего огонь не мог уничтожить. Да, они совершенно спокойны — никто из них не станет говорить, ибо они связаны между собой своим гнусным делом. И, казалось, комиссар Войков не без основания мог воскликнуть: “Свет никогда не узнает, что мы с ними сделали!”

 

Эти люди ошибались.

После нескольких месяцев колебаний следственные власти предприняли систематические изыскания в лесу. Каждая пядь земли была изрыта, ископана, испытана, и вскоре шахта, почва лесной поляны и трава по всей окрестности выдали свою тайну. Сотни предметов и обломков вещей, по большей части затоптанных и втоптанных в землю, были отрыты; их принадлежность была установлена, они были классифицированы следственною властью. Были найдены таким образом среди прочего:

Пряжка от пояса Государя, кусок его фуражки, маленькая рамочка от портрета Государыни, который он всегда носил на себе — самая фотография исчезла, и т. д.

Любимые серьги Государыни (одна разломана), куски ее платья, стекло от ее очков, которое можно узнать по его особой форме и т.д.

Пряжка от пояса Цесаревича, пуговицы и клочки его шинели и т. д.

Множество мелких вещей, принадлежавших Великим Княжнам: обломки их ожерелий, куски их обуви; пуговицы, крючки и застежки.

Шесть металлических корсетных планшеток, шесть, — число говорящее само по себе, если вспомнить число жертв: Государыня, четыре Великих Княжны и горничная Государыни Демидова.

Искусственная челюсть доктора Боткина, обломки его пенсне, пуговицы от его одежды и т. д.

Наконец кости и куски обгоревших костей, частью разрушенные кислотой и частью носящие на себе следы режущего орудия или пилы; револьверные пули (те, вероятно, которые остались в трупах) и довольно значительное количество расплавившегося свинца.

Горестное перечисление реликвий, которые не оставляют надежды и свидетельствуют о правде во всей ее жестокости и ужасе! Комиссар ошибался — мир знает теперь про то, что они сделали с ними.

Однако убийцы беспокоились. Агенты, которых они оставили в Екатеринбурге, чтобы замести следы, ставили их в известность о ходе следствия. Они шаг за шагом наблюдали за его успехами. И когда, наконец, они поняли, что правда обнаружится и что весь мир вскоре узнает, что произошло, они испугались и попытались перевалить на других ответственность за свое злодеяние. Они стали тогда обвинять социалистов-революционеров в том, что они виновники преступления и что они хотели таким путем скомпрометировать партию большевиков. В сентябре 1919 года двадцать восемь человек были арестованы ими в Перми и судимы по ложному обвинению в участии в убийстве Царской семьи. Пять из них были присуждены к смерти и казнены.

Эта постыдная комедия свидетельствует еще раз о цинизме этих людей, не усомнившихся предать смерти невинных, чтобы не нести ответственности за одно из величайших в истории преступлений.

Мне остается сказать об Алапаевской трагедии, тесно связанной с Екатеринбургской и повлекшей за собою смерть нескольких других членов Императорской фамилии.

Сестра Государыни, Великая Княгиня Елизавета Федоровна, Великий Князь Сергий Михайлович, двоюродный брат Государя, князья Иоанн, Константин и Игорь, сыновья Великого Князя Константина Константиновича, и князь Палий, сын Великого Князя Павла Александровича, были арестованы весной и отвезены в маленький городок Алапаевск, расположенный в ста пятидесяти верстах к северу от Екатеринбурга. Монахиня Варвара Яковлева, обычная подруга Великой Княгини, и С. Реме, секретарь Великого Князя Сергия Михайловича, разделяли их заточение. Их содержали под стражей в здании школы.

В ночь с 17 на 18 июля, сутки спустя после Екатеринбургского злодеяния, за ними явились и под предлогом перевозки их в другой город отвезли за двенадцать, приблизительно, верст от Алапаевска. Там они были убиты в лесу. Их тела были брошены в отверстие старой шахты, где их нашли в октябре 1918 года, покрытые землей, которая осыпалась от разрывов ручных гранат, положивших конец мучениям жертв.

Вскрытие обнаружило следы огнестрельных ран на теле Великого Князя Сергия Михайловича, но следствие не могло с точностью установить, каким образом были умерщвлены прочие жертвы. Вероятно, что они были убиты ударами прикладов.

Это неслыханное по своему зверству злодеяние было делом комиссара Сафарова, члена екатеринбургского “президиума”, исполнявшего впрочем лишь приказания Москвы.

Несколько дней после взятия Екатеринбурга, во время приведения в порядок города и погребения убитых, неподалеку от тюрьмы подняли два трупа. На одном из них нашли расписку в получении 80 000 рублей на имя гражданина Долгорукова, и по описаниям свидетелей очень вероятно, что это было тело князя Долгорукова. Что касается другого, есть все основания думать, что оно было телом генерала Татищева.

И тот, и другой умерли, как они это и предвидели, за своего Государя. Генерал Татищев говорил мне однажды в Тобольске: “Я знаю, что я не выйду из этого живым. Я молю только об одном — чтобы меня не разлучили с Государем и дали мне умереть вместе с ним”. Он даже не получил этого последнего утешения.

Графиня Гендрикова и г-жа Шнейдер были увезены из Екатеринбурга через несколько дней после убийства Царской семьи и доставлены в Пермь. Там они были расстреляны в ночь с 3 на 4 сентября 1918 года. Их тела были найдены и опознаны в мае 1919 года.

Что касается матроса Нагорного, состоявшего при Алексее Николаевиче, и лакея Ивана Седнева, то они были умерщвлены в окрестностях Екатеринбурга в начале июня 1918 года. Их тела были найдены два месяца спустя на месте их расстрела.

Все, от генерала до простого матроса, без колебаний пожертвовали жизнью и мужественно поюли на смерть, а между тем этому матросу, простому украинскому крестьянину, стоило только сказать одно слово, чтобы спастись: ему достаточно было отречься от своего Государя. Этого слова он не сказал.

Они поступили так потому, что уже давно, в глубине простых и пламенных сердец, обрекли свои жизни в жертву тем, которых любили и которые сумели создать в окружающих столько привязанности, мужества и самоотвержения.

Примечания:

    1. Я считаю долгом отдать справедливость весьма мужественному поведению английского консула г. Престона,который не побоялся вступить в открытую борьбу С большевистскими властями, рискуя своей личной безопасностью.
    1. В мае 1918 года чехо-словацкие войска, состоявшие исключительно из бывших военнопленных, представляли из себя, вследствие усиления их Керенским, две полные дивизии; они были расположены вдоль сибирской железной дороги от Самары до Владивостока; их собирались переправить во Францию. Германский генеральный штаб, желая помешать этим войскам присоединиться к силам союзников в Европе, дал большевикам приказание их обезоружить. Вслед за отклонением чехами ультиматума, между ними и большевиками, которыми командовали немецкие офицеры, вспыхнула вооруженная борьба. К чехо-словацким войскам не замедлили присоединиться добровольческие отряды. Таково было происхождение движения, начавшегося в Омске и охватившего вскоре всю Сибирь.
    1. Свастика — индийский религиозный символ, состоящий из равностороннего креста, линии которого загнуты влево: если они загнуты вправо, по направлению солнца, знак называется “свастика”.
    1. Союзники решили воспользоваться происходящим в Сибири противобольшевистским движением и использовать на месте чехословацкие войска, создав на Волге против германо-большевистских войск новый фронт, который мог бы произвести диверсию и притянуть часть немецких сил, освободившихся после Брест-Литовского договора. Отсюда — посылка Англией и Францией военных и гражданских миссий в Сибирь. Во главе антибольшевистского правительства в Омске стоял тогда адмирал Колчак.
    1. Цель, которую преследовала Германия, была монархическая реставрация в пользу Царя или Цесаревича под условием признания Брест-Литовского договора и последующего союза России с Германией.

Это предположение провалилось, вследствие сопротивления императора Николая II, который, вероятно, сделался жертвой своей верности союзникам.

  1. Медведев был взят в плен при занятии Перми антибольшевистскими войсками в феврале 1919 г. Он умер месяц спустя в Екатеринбурге от сыпного тифа; он утверждал, будто присутствовал только при части драмы и сам не стрелял (другие свидетели удостоверяют обратное). Это классический прием, к которому прибегают для своей защиты все убийцы.

БОГОМ ПРОСЛАВЛЕННЫЙ ЦАРЬ

1295552008_car1

 
Собранные иереем Геннадием «Чудеса Царственных Мучеников» опубликованы в России отдельным выпуском.
 
Предлагаем его нашему читателю с небольшими изменениями применительно к стилю нашего издания и дополнениями из почты «Русского Паломника».
 
 
Святые Мученики
 
 
ПРАЗДНИК русских святых был установлен в 1918 году на всероссийском соборе, когда начались открытые гонения на Церковь.
 
В годину кровавых испытаний требовалась особая поддержка русских святых, реальное знание того, что мы не одиноки на крестном пути. Церковь находилась в муках рождения бесчисленных новых святых. Святые связаны друг с другом, и одно из самых замечательных событий нашего времени – благословение Святейшего Патриарха Алексия II на построение в Екатеринбурге храма Всех русских святых на месте взорванного Ипатьевского дома, где 17-го июля 1918 года была расстреляна Царская Семья. Конечно, это означает не что иное, как признание Патриархом святости Царственных Мучеников.
 
 
Те, кто протестовал против канонизации последнего русского Царя, говорили, что он принял смерть не как мученик веры, но как политическая жертва среди других миллионов. Нельзя не отметить, что Царь здесь не представляет никакого исключения: величайшая ложь коммунистического режима заключалась в том, чтобы представить всех верующих как политических преступников. Замечательно, что во время Страстей из всех обвинений, выдвинутых против Него, Христос отверг только одно – именно то, которое представляло Его в глазах Пилата политическим деятелем. «Царство Мое не от мира сего» – сказал Господь. Именно это искушение, попытку превратить Его в политического мессию, Христос постоянно отметал, исходила ли она от искусителя в пустыне, от самого Петра или от учеников в Гефсимании: «возврати меч твой в его место». В конце концов, то, что произошло с Государём, можно понять только через тайну Христова креста. Исследователю важно найти такую позицию, где участвует Промысел Божий, где политика поставлена на своё место и где оправдан взгляд на историю, вполне соответствующий церковной традиции и вере наших отцов.
 
 
Несколько лет назад в праздник преподобного Сергия в присутствии Патриарха, епископов и множества паломников, собравшихся со всех концов света в центре русского Православия, молодой игумен после Литургии произнёс продолжительную проповедь с подробным описанием жизни не преподобного Сергия, как ожидалось в этот праздник, а Государя, убийство которого произошло в самый канун памяти Преподобного. Как преподобный Сергий был знаменем духовности для Древней Руси, так Государь – для нашего времени, и все самые близкие к нам по времени и духу святые, пророчествуя о будущих судьбах России, как бы устремлены к тайне Ипатьевского дома. Преподобный Серафим Саровский предсказал великое торжество и радость, когда Царская фамилия приедет и посреди лета будут петь Пасху. «А что после будет,- говорил он со скорбью,- ангелы не будут успевать принимать души». Царская Семья действительно посетила Саров и Дивеево в дни обретения мощей Преподобного в 1903 году. Государь с архиереями нёс раку со святыми мощами его, и народ пел Пасху. Приближалась та великая скорбь, которая должна была посетить Россию после прославления его мощей. «Тот Царь, который меня прославит,- говорил преподобный Серафим,- и я его прославлю». Великий литургийный чудотворец и пророк, святой праведный Иоанн Кронштадтский, явивший силу Церкви в то время, когда большая часть интеллигенции отходила от веры и сеяла смуту в народе, не переставал взывать с амвона: «Кайтесь, кайтесь, приближается ужасное время, столь опасное, что вы и представить себе не можете!» Он говорил, что Господь отнимет у России Царя и попустит ей столь жестоких правителей, которые всю землю Русскую зальют кровью, что хранитель России после Бога есть Царь, а враги наши без него постараются уничтожить и самое имя России.
 
 
 
 
Цель цареубийства
 
 
ЦЕРКОВЬ не канонизирует никакой политики, но царская власть – особое христианское служение Помазанника Божия, призванного к защите Церкви и православной государственности, и потому она, как пишет святой Феофан Затворник,- то удерживающее, которое замедляет явление антихриста. Правление и порядки, построенные не на христианских началах, будут благоприятны для раскрытия устремлений антихриста. Это не обязательно должен быть тоталитаризм, это могут быть республики и демократии с их принципом плюрализма, всё более утверждающим равенство добра и зла. Антихристу важно, чтобы такие порядки были повсюду, и потому революция в России имела исключительное духовное значение для всего мира. Все силы зла были напряжены здесь, все средства были хороши, чтобы свалить Царя, а цель, которая стояла за этим, была одна: разрушить Церковь и погубить каждого из её членов, поставив их перед страшным выбором отступничества или мученичества.
 
 
Прихожанка нашего храма Мария Захаровна рассказывала мне о двух своих дядях, Алексее и Василии, как их взяли за то, что они когда-то прислуживали в церкви. Она знала, кто на них донёс, и когда её сердце закипело от гнева, они явились к ней во сне и сказали: «Ничего не делай этим людям. Больно сладко пострадать за Христа». Исполнив заповедь о любви до конца, засвидетельствовав кровью своей, что человека, верного Богу, никто не может заставить отречься от заповеди о любви к человеку, святые мученики посрамили древнего человекоубийцу и обрекли на поражение дело Маркса-Ленина, которые звали к освобождению человечества от заповеди о любви к Богу и, преуспев в этом, развязали такую энергию ненависти в мире, что, казалось, погибнет жизнь во всех её проявлениях и никто не устоит, чтобы не ответить на ненависть ещё большей, открытой или затаённой ненавистью, подтверждая истину слов: «Кто говорит, что он во свете, а ненавидит брата своего, тот еще во тьме» (1 Ин. 2:9).
 
 
Но мир не погрузился во тьму, Церковь устояла в любви. Есть только святость – быть любящим человеком. И обретается эта святость – будь то мученики или преподобные – не меньшим, чем смерть на кресте. Святой Силуан, подвизавшийся на Афоне в подвиге молитвы, в те самые страшные годы испытаний Церкви, свидетельствует вместе с новомучениками всей своей жизнью об одной-единственной тайне: кто не любит врагов, то есть всякого без исключения человека, тот ещё не достиг любви Христовой.
 
 
Преподобный Серафим Саровский в пророческом видении созерцал всю нашу землю, покрытую, как бы дымом, молитвами русских святых, сугубое благоухание кадильное исходит от Распятия, которое стоит сейчас на пустыре на месте разрушенного Ипатьевского дома.
 
 
Великая княжна Ольга писала в Тобольск: «Отец просит передать всем тем, на кого они могут иметь влияние, чтобы они не мстили за него, так как он всех простил и за всех молится, чтобы не мстили за себя, чтобы помнили: что то зло, которое сейчас в мире, будет сильнее, но что не зло победит добро, а только любовь».
 
 
 
 
Гроза в юности Царя
 
 
 
altЕСТЬ очень интересное воспоминание баронессы Буксгевден о нашем святом мученике Государе Николае Александровиче, где она приводит рассказ Государя о своём деде Императоре Александре II, с которым у него было много общего. Император Александр II ввёл демократические реформы для своего народа и за это был преследуем нигилистами на каждом шагу во время своей потерявшей иллюзии старости. Внук Николай был его любимцем, его «солнечным лучом», как Александр II его называл.
 
 
«Когда я был маленький, меня ежедневно посылали навещать моего деда,- рассказывал Николай II своим дочерям.- Мой брат Георгий и я имели обыкновение играть в его кабинете, когда он работал. У него была такая приятная улыбка, хотя лицо его бывало обычно красиво и бесстрастно. Я помню то, что на меня произвело в раннем детстве большое впечатление…
 
 
Мои родители отсутствовали, а я был на всенощной с моим дедом в маленькой церкви в Александрии. Во время службы разразилась сильная гроза, молнии блистали одна за другой, раскаты грома, казалось, потрясали всю церковь и весь мир до основания. Вдруг стало совсем темно, порыв ветра из открытой двери задул пламя свечей, зажжённых перед иконостасом, раздался продолжительный раскат грома, более громкий, чем раньше, и вдруг я увидел огненный шар, летевший из окна прямо по направлению к голове Императора. Шар (это была молния) закружился по полу, потом обогнул паникадило и вылетел через дверь в парк. Моё сердце замерло, я взглянул на моего деда – его лицо было совершенно спокойно. Он перекрестился также спокойно, как и тогда, когда огненный шар пролетал около нас, и я почувствовал, что нужно просто смотреть на то, что произойдёт, и верить в Господню милость так, как он, мой дед, это сделал. После того, как шар обогнул всю церковь и вдруг вышел в дверь, я опять посмотрел на деда. Лёгкая улыбка была на его лице, и он кивнул мне головой. Мой испуг прошёл, и с тех пор я больше никогда не боялся грозы».
 
 
Это событие явилось знаменательным в судьбе Императора Александра II и в судьбе святого мученика Царя Николая II и, можно сказать, прообразовало страшную грозу и бурю, которой скоро оказалась охвачена Россия. Сам Государь Николай Александрович так рассказывал своим дочерям о цареубийстве и о смерти Царя-освободителя.
 
 
«Мы завтракали в Аничковом дворце, мой брат и я, когда вбежал испуганный слуга: «Случилось несчастье с Императором. Наследник Александр III отдал приказание, чтобы Великий Князь Николай Александрович (т. е. я) немедленно приехал бы в Зимний дворец. Терять время нельзя». Генерал Данилов и мы побежали вниз и сели в какую-то карету, помчались по Невскому к Зимнему дворцу. Когда мы поднимались по лестнице, я видел, что у всех встречных были бледные лица, на ковре были большие красные пятна – мой дед, когда его несли по лестнице, истекал кровью от страшных ран, полученных от взрыва. В кабинете уже были мои родители. Около окна стояли мои дядя и тётя. Никто не говорил. Мой дед лежал на узкой походной постели, на которой он всегда спал. Он был покрыт военной шинелью, служившей ему халатом. Его лицо было смертельно бледным, оно было покрыто маленькими ранками. Его глаза были закрыты. Мой отец подвёл меня к постели. «Папа,- сказал он, повышая голос,- Ваш луч солнца здесь».- Я увидел дрожание ресниц. Голубые глаза моего деда открылись. Он старался улыбнуться. Он двинул пальцем, но не мог поднять рук и сказать то, что хотел, но он, несомненно, узнал меня. Протопресвитер Баженов подошёл и причастил его в последний раз, мы все опустились на колени, и Император тихо скончался. Так Господу было угодно» – закончил Николай II.
 
 
Покорность воле Божией,- пишет баронесса Буксгевден,- была основой его религии. Его вера в Божественную мудрость, которая направляет события, давала Николаю II то совершенно сверхъестественное спокойствие, которое никогда не оставляло его. Прославляя последнего русского Царя и его мученическую кончину, мы должны в полной мере оценить эту, быть может, главную определяющую его святость черту. Хорошо быть с Господом на горе Преображения, но драгоценнее любить волю Божию среди тусклых будничных трудностей и выходить навстречу Христу среди бури и поклоняться Ему, когда Он на Кресте.
 
 
 
 
Блаженная Паша Саровская
 
 
(Рассказ Игумена Серафима Путятина, 1920 г.)
 
 
 
 
СОВРЕМЕННАЯ великая подвижница-прозорливица, Саровская Прасковья Ивановна, жившая последние годы жизни в Дивееве, а до сего несколько десятков лет в лесу, начавшая свои подвиги ещё при жизни преподобного Серафима, та, которая предсказала Государю и Государыне за год рождение сына, но «не на радость, а на скорбь родится этот царственный птенчик», невинная и святая кровь которого будет вопиять на Небо. Она в последние дни земной жизни в своих условных, но ясных поступках и словах предсказывала надвигающуюся на Россию грозу. Портреты Царя, Царицы и Семьи она ставила в передний угол с иконами и молилась на них наравне с иконами, взывая: «Святые Царственные Мученики, молите Бога о нас».
 
 
В 1915 году, в августе, я приезжал с фронта в Москву, а затем в Саров и Дивеево, где сам лично в этом убедился. Помню, как я служил Литургию в праздник Успения Божией Матери в Дивееве, а затем прямо из церкви зашёл к старице Прасковье Ивановне, пробыв у неё больше часа, внимательно слушая её грядущие грозные предсказания, хотя выражаемые притчами, но все мы с её келейницей хорошо понимали и расшифровывали неясное. Многое она мне тогда открыла, которое я тогда понимал не так, как нужно было, в совершающихся мировых событиях. Она мне ещё тогда сказала, что войну затеяли наши враги с целью свергнуть Царя и разорвать Россию на части. За кого сражались и на кого надеялись, те нам изменят и будут радоваться нашему горю, но радость их будет ненадолго, ибо и у самих будет то же горе.
 
 
Прозорливица при мне несколько раз целовала портреты Царя и семьи, ставила их с иконами, молясь им как святым мученикам. Потом горько заплакала. Эти иносказательные поступки понимались мною тогда, как переживаемые великие скорби Царя и Семьи, связанные с войной, ибо хотя они не были растерзаны гранатой и ранены свинцовой пулей, но их любящие сердца были истерзаны беспримерными скорбями и истекали кровью. Они были действительно бескровные мученики. Как Божия Матерь не была изъязвлена орудиями пытки, но при виде страдания Своего Божественного Сына, по слову праведного Симеона, в сердце ей прошло оружие. Затем старица взяла иконки Умиления Божией Матери, пред которой скончался преподобный Серафим, заочно благословила Государя и Семью, передала их мне и просила переслать. Благословила она иконки Государю, Государыне, Цесаревичу, Великим Княжнам Ольге, Татьяне, Марии и Анастасии, Великой Княгине Елисавете Феодоровне и А. А. Вырубовой. Просил я благословить иконку Великому Князю Николаю Николаевичу, она благословила, но не Умиления Божией Матери, а преподобного Серафима. Больше никому иконок не благословила, хотя я даже сам просил для некоторых, но мои просьбы не повлияли, так как она действовала самостоятельно. Иконки были тотчас же посланы по принадлежности, где и были получены своевременно. После этого я пробыл в Дивееве ещё несколько дней, по желанию старицы ежедневно ходя к ней, поучаясь от неё высокой духовной мудрости и запечатлевая в сердце своём многое, тогда мне ещё непонятное. Только теперь мне представляется более ясным, как Богом было открыто этой праведнице всё грядущее грозное испытание уклонившемуся от Истины русскому народу. Непонятно было для меня тогда, почему всем, кроме Великого Князя Николая Николаевича иконки не преподобного Серафима, а Умиления Божией Матери, пред которой скончался преподобный Серафим. В настоящее время для меня это ясно: она знала, что все они кончат жизнь кончиной праведников-мучеников. Целуя портреты Царя и Семьи, прозорливица говорила, что это её родные, милые, с которыми скоро будет вместе жить. И это предсказание исполнилось. Она через месяц скончалась, перейдя в вечность, а ныне вместе с Царственными Мучениками живёт в небесном тихом пристанище.
 
 
Видение потустороннего мира
 
 
 
 
(Из письма А. Нилуса иеродиакону Зосиме от 6-го августа 1916 г.)
 
 
alt…Недели две в апреле 1917 года мне пришлось провести в Киеве в общении с людьми высокой духовной настроенности, и там, в Киеве, игуменья [София] предоставила мне возможность видеть старицу Ржищева монастыря (ниже Киева по Днепру) и при ней послушницу, 14-летнюю девочку Ольгу Зосимовну Бойко. Эта малограмотная деревенская девочка 21-го февраля сего года, во вторник недели Великого поста, впала в состояние глубокого сна, продолжавшегося с небольшими перерывами до самой Великой субботы, всего ровно сорок дней. Во время этого сна, при пробуждениях, последние же две недели и во сне, девочка эта питалась только одними Св. Христовыми Тайнами. В Великую субботу Ольга проснулась окончательно, встала, умылась, оделась, помолилась Богу, пошла на своё клиросное послушание и отстояла всю Пасхальную службу не садясь, несмотря на уговоры. Во время своего этого сна Ольга имела видения жизни загробной и сказывала сонная и когда просыпалась, что видела, а за ней записывали. В Киеве с её слов и слов её старицы записал я, о чём главное повествую теперь и Вам.
 
 
Во вторник второй недели Великого поста, в пять часов утра Ольга пришла в молельную (псалтырню) и, положив три земных поклона, обратилась к сестре, которую она должна была сменить, и сказала: «Прошу прощения и благословите, матушка, я буду умирать». Сестра ответила ей: «Бог благословит… Час добрый. Счастлива бы ты была, если бы в эти годы умерла». После этого Ольга легла спать на кровати в псалтырне и заснула. Проснувшись через трое суток, она рассказала следующее: «За неделю до этого я видела во сне Ангела, который сказал мне, что через неделю, во вторник, я пошла бы в псалтырню, чтобы там умирать, но этого сна мне не велено было говорить. Когда во вторник я шла в псалтырню, то увидела как бы пса, бежавшего на двух лапах, и в испуге бросилась в псалтырню, там в углу, где иконы, я увидела св. Архистратига Михаила, в стороне смерть с косою, я испугалась и перекрестилась, а потом легла на кровать, думая уже умереть. Смерть подошла ко мне, и я лишилась чувств…» Затем пришёл св. Ангел, который стал её водить по разным светлым и тёмным местам. Всех видений Ольги я Вам описывать не буду, ибо они во многом очень похожи на все видения подобного рода. Опишу вам только важнейшие и имеющие касательство к нашему времени.
 
 
«В ослепительном свете на неописуемом дивном престоле сидел Спаситель, а возле Него по правую руку – наш Государь, окружённый ангелами. Государь был в полном царском одеянии: светлой белой порфире, короне, со скипетром в руке. И я слышала, как беседовали между собою мученики, радуясь, что наступает последнее время и что число их умножится. Говорили они, что мучить будут за имя Христово и за неприятие печати, и что церкви и монастыри скоро будут уничтожены, а живущие в монастырях будут изгнаны, и что мучить будут не только духовенство и монашество, но и всех, кто не захочет принять «печать» и будет стоять за Имя Христово, за веру, за Церковь».
 
 
Первого марта, в среду вечером, Ольга просыпалась и, проснувшись, сказала: «Вы услышите, что будет на двенадцатый день» (её сна).
 
 
В самый этот день в Ржищеве по телефону из Киева узнали об отречении Государя от престола. Когда вечером в этот день Ольга проснулась, старица обратилась к ней и в волнении об этом рассказала. Ольга ответила: «Вы только теперь узнали, а у нас там давно об этом говорили, давно слышно. Царь там давно сидит с Небесным Царём». Старица спросила: «Какая же тому причина?» Ольга ответила: «То же, что было и Небесному Царю, когда Его изгнали, поносили и распяли. Наш Царь – мученик». Сёстры при этом пожалели Государя и сказали: «Бедный, бедный, несчастный страдалец». Ольга улыбнулась и сказала: «Наоборот, из счастливых счастливец. Он мученик. Тут пострадает, а там с Небесным Царём будет». Таково, в главном, видение Ольги Бойко из Ржищева монастыря Киевской епархии.
 
Далее http://www.pokaianie.ru/guestbook/